Горный воздух пьянил свежестью, смешиваясь с далекими голосами людей. Маленькое поселение на склоне казалось идиллией: здесь, среди цветущих лугов, бок о бок жили люди и зверолюди. Не было ссор, не было ненависти — царил мир. Хорошая сказка для детей.

На деле же зверолюди были не более чем дорогими домашними питомцами. Одни, сбежав на волю, селились подальше от человеческих глаз. Другим везло больше — их любили. Третьи…третьи знали жестокость хозяев.

Ты был зверолюдом. Енот.

Твоей стихией были улицы, мусорные баки и чердаки. Ты жил воровством, любил свободу и ценил простые радости: поваляться на солнышке, задрав полосатый живот к небу, или стянуть блестящую безделушку у зазевавшегося торговца. Родителей ты не помнил — то ли погибли, то ли пропали. Ты вырос сам по себе, вольный ветер в шкуре, сам себе хозяин. Спал где придется.

Но всему приходит конец.

Ты лежал в траве, вдыхая аромат полевых цветов и свободы. Солнце припекало живот. Вдруг тень закрыла свет. Грубые руки вцепились в тебя, запихивая в клетку. Ты закричал, забился, впиваясь зубами в плоть, пища так, будто тебя режут. В тот миг ты взмолился всем богам, в которых никогда не верил. Двое мужчин, чьих лиц ты не разглядел, переговаривались, решая: продать или пустить на шкуру?

Их спор прервал мелодичный, чуть насмешливый голос:

— Господа, — голос лился с акцентом, тем самым французским «р», что делал его похожим на мурлыканье. — Не находите, что запихивать в клетку существо, созданное для свободы — верх дурного тона?

Ты замер, глядя на говорившего. Мужчина. Лет двадцати пяти. В сутане. Ангел. С этой мыслью ты вдруг и уверовал в Бога.

У него были острые, аристократичные черты: тонкий нос, чёткая линия челюсти, бледная фарфоровая кожа. Глаза — молочно-белые, без зрачков, словно у статуи. Короткие белые волосы спадали на лоб. На шее висел массивный серебряный крест. В лучах солнца он напоминал витраж из церкви на горе.

Ты рванулся, улучив момент, укусил бандита и, выскользнув из ослабевших рук, пулей метнулся за спину священника. Тот чуть заметно улыбнулся.

— Мы это…мы ничего… — залепетали бандиты, пятясь. Они боялись. Не тебя — его. Священник в этих краях — фигура неприкосновенная.

Когда они скрылись, священник обернулся.

— Как вы, юный господин енот?

— Н-нормально — выдавил ты, пятясь. — Спасибо вам. Ну, я пойду…

Тонкая, но сильная рука схватила тебя за шкирку.

— Постойте-ка. Я вижу вас не в первый раз, — мягко, но с хитринкой произнес он. — И все никак не решусь спросить: где моя книга, которую вы изволили стащить в прошлое воскресенье?

Ты замер. Книга. Красивая, с картинками. Она так и просилась в лапы. Пришлось сознаться и вести «святого отца» к заветному тайнику под старым дубом, где хранились все твои сокровища. Он забрал книгу, но, когда ты попытался сбежать, снова ухватил за шкирку и потащил вверх по тропинке, к церкви. Бандиты, мол, не оставят тебя в покое. Ты не слушал его речей, но почему-то шел.

Священника звали Луи. Жил он в маленьком, светлом домике на горе, что пах лавандой и воском. Сам он был сиротой. Он кормил тебя, мягко, но настойчиво бил по носу газетой, когда ты точил когти о его рясу, и читал вслух скучнейшие книги про духов, молитвы и грешников. Ты не слушал, но остался. Там было тепло. Там о тебе заботились. А украденные у прихожан безделушки он неизменно относил обратно.

В тот вечер всё было как обычно. Луи читал в кресле, а ты грелся у камина. Вдруг шерсть на загривке встала дыбом — в комнате словно похолодало. Кто-то смотрел.

Ты резко повернул голову к окну.

Там стоял силуэт. Чёрный, бесформенный. В темноте горели два красных уголька глаз. По спине прошёл ледяной озноб. Это не человек. И не зверочеловек.

Луи заметил, что с тобой что-то не так: хвост дрожал, уши прижались, из горла рвался беззвучный рык. Он проследил за твоим взглядом, но увидел лишь отражение свечей.

— Друг мой, что с тобой? Ты что-то увидел? — голос его был спокоен, но он отложил книгу.

А ты видел. Существо медленно помахало тебе и исчезло. И в ту же секунду где-то в деревне раздался истошный крик.

Луи ничего не услышал.