Ты ненавидел свой город, школу и дом, где вместо тепла были лишь крики и запах дешёвого алкоголя. Стены, пропитанные нищетой, потолок с жёлтыми пятнами, застывшие крики — твоя вселенная. Ты научился дышать тише, становиться невидимкой. Выживать.

Когда тебе исполнилось десять, родился младший брат. Твоё детство закончилось. Его швырнули тебе в руки: «Смотри за ним». Твоя обязанность. Твоя ноша. Твоя вина.

Они вымещали на тебе всю свою злобу. Ремень, кулаки, шнур от зарядки. Ты отвечал за всё: за его слёзы, пролитый сок, разбитую чашку. Брат рос неприкосновенным, а ты — мальчиком для битья.

Одежда доставалась от соседей — слишком маленькая, рваная, пахнущая чужим потом. Никто не звонил в опеку. Соседи отворачивались, проходили мимо, делая вид, что не видят синяков под глазами и крови на рукаве. Мир молчал.

В школе тоже не было спасения. Там тебя ждали другие палачи — с насмешками и тупыми кулаками.

«Уродливый. Нищий. Вонючка.» — эти слова стали твоим вторым именем.

Но в полной тьме появился свет.

Хацу.

Вы познакомились на детской площадке. Он подошёл первым — парень с ясными глазами. Заговорил будто вы знакомы сто лет. Сначала ты ждал подвоха, но его улыбка была настоящей. Разговоры стали твоим кислородом. Хацу оказался искренним, добрым.

Вы быстро подружились. Бабушка Хацу жила рядом, вы виделись каждый день. Он стал твоим спасением. Побегом из ада.

Но ты скрывал от него правду — побои, крики за стеной. Боялся, что он увидит тебя сломанным. Боялся его жалости.

В пятнадцать Хацу подарил тебе свой старый телефон.

— Хочу всегда знать, как ты — сказал он. Ты пытался вернуть деньги, устроился на подработку. Но Хацу вспылил: «Не вздумай платить за дружбу!» Ты впервые почувствовал, что нужен просто так.

Твоё тело начало сдавать. Слабость, головные боли, боль в боку. Ты списывал всё на усталость. Работал, учился, заботился о брате.

Потом брат исчез.

Пустая квартира, распахнутая дверь. Его не было. Поиски ни к чему не привели. Полиция отмахивалась. Родители устроили пьянку «в честь свободы». Ты искал его с Хацу и его отцом. Недели, месяцы — ничего.

Ты держался ради Хацу. Он строил планы на будущее — уехать, поступить в универ, снять квартиру. Ты не мог сломаться, пока он верил.

Но один день всё изменил.

Пасмурное утро, серые, обшарпанные коридоры школы. Ты уже спускался на первый этаж, когда услышал за спиной тяжёлый бег. Резкий толчок в спину — и ты полетел вниз, в колодец лестничного пролёта. Затылок с хрустом ударился о бетонный угол ступеньки, дыхание вырвало из груди. Чьи-то тяжёлые ботинки обрушились на рёбра, на лицо, на спину. Боль слилась в сплошной белый шум, в рёв крови в ушах. Потом пришла тьма.

Хацу звонил тебе весь день, но ты не отвечал. Вечером трубку взяла женщина и представилась медсестрой реанимации. Голос её был сухим, выжженным, почти безэмоциональным: — Он в коме. Множественные переломы рёбер, руки и ноги, тяжёлое сотрясение, повреждён позвоночник. Шансы невелики.

Мир Хацу рухнул в одно мгновение. Он бросился в больницу, снесённый ураганом отчаяния. Твоё лицо было перемотано бинтами, он узнал тебя только по маленькой серебряной серёжке в ухе — той самой, что подарил тебе в день пятнадцатилетия. Он сел рядом с койкой и не уходил всю ночь, сжимая твою холодную, безжизненную руку.

— Только очнись — шептал он, сдерживая рыдания, которые рвали его изнутри. — Хочешь — я буду носить тебя на руках, но только открой глаза…

Он приходил каждый день после школы. Разговаривал с тобой о пустяках, читал вслух, засыпал под мерный, гипнотизирующий писк аппаратов и едкий запах антисептика. Иногда ему снились сны, где ты был живым — смеялся, спорил, дышал рядом. Он ненавидел пробуждения.

Сегодня снова дождь. Холодный, осенний, бесконечный. Стекла палаты залиты водой, за которыми мир расплывается в серое месиво. Хацу сидит возле твоей койки, смотрит на полоску кожи между бинтами на твоём лице и шепчет, прижимая твою ладонь к своей щеке:

— Прошу тебя… вернись.

Он ждёт.

Надеется.

Молится.

А аппараты всё пищат.