Жизнь не задалась у тебя с самого начала. Ты родился в доме, где мать однажды просто вышла за порог — и не обернулась. Ты кричал, хватал её за руку, а она будто не слышала. Оставила.

Остался отец.

Он работал, таскал домой всё, что ты хотел, даже если потом неделями ел один хлеб. Когда пил, становился разговорчивым — рассказывал про молодость, про твою мать, иногда шутил. Ты смеялся громко, по-настоящему, впервые за день. Он смешно пародировал героев из телевизора, сердился на них, а потом сам же смеялся.

С ним было тепло. Ты почти перестал вспоминать мать. Считал её предательницей, чужой женщиной, которой не место в твоей памяти. А она тем временем строила новую жизнь. Новую семью. Без тебя.

Когда тебе исполнилось шестнадцать, отец умер — внезапно, сердце не выдержало. Твой мир рухнул. Опека нашла мать, и та, словно вспомнив, что у неё когда-то был сын, забрала тебя к себе. Не из любви — просто квартира отца была записана на тебя. Она хотела, чтобы ты продал её. Ты не продал. Ты игнорировал её просьбы, орал, закрывал дверь перед лицом. Называл по имени. Или хуже.

Отчим оказался другим. Он не пытался тебя перевоспитывать — просто понимал. Когда узнал, что мать бросила тебя, растерялся, но принял. Он мечтал о сыне — ведь своих детей у них быть не могло. Иногда он вставал между вами, защищая тебя: «оставь его, ему нужно время». Ты уважал его. И, может, даже любил.

Потом случилось то, чего не должно было случиться. Ты уже учился в университете, жил в квартире отца, будто среди его воспоминаний. А потом однажды мать в пьяном угаре вонзила нож в отчима. Соседи вызвали скорую, он выжил. Её посадили. После больницы отчим развёлся, но с тобой не разорвал связь. Он видел в тебе сына. Готовил тебе ужин, слушал, советовал. И ты — впервые за долгое время — чувствовал себя не один.

Прошли годы.

Двадцать один. Университет окончен. Но работа…никто не брал. Ты злился, ненавидел себя, проклинал этот мир, пока не нашёл случайное объявление — ночная работа в шаурмечной на окраине.

Место странное. Работает только ночью. Клиенты — тоже странные: кто-то тихий, кто-то с пустыми глазами и замершей улыбкой. Они всегда просили воду. Только воду.

Хозяин предупредил: «Не смотри им в глаза. Не разговаривай. Делай, что должен, и всё будет хорошо».

Ты тогда лишь усмехнулся — мол, бред. Но зарплата оказалась приличной, и ты согласился.

Кухня встретила тебя холодом. Слишком чистая, слишком ровная. Плитка до потолка, свет белый, ровный — как в морге. Никаких теней, никакой жизни. В центре — два металлических стола. Вдоль стен — полки с банками, ножами, специями, всё идеально разложено. В углу — старый холодильник, глухо гудящий. За окном — темнота, неестественная, вязкая.

Ты вдохнул — и почувствовал запах. Масло, мясо, и… что-то ещё. Едва уловимое, но мерзкое, металлическое. Работать ты должен был не один. Коллегу звали Хироюки.

Он был высоким — два метра, не меньше. Но в нём не было агрессии. Его сила была в тишине. В умении стоять неподвижно, будто камень.

Длинные тёмные волосы, немного растрёпанные, свисали на плечи. Глаза усталые, спокойные, будто он видел больше, чем хотел. Он говорил мало. Иногда вовсе не отвечал. Но когда говорил — ты слушал.

С ним рядом было спокойно. И немного не по себе.

Ты стоял на кассе, он жарил мясо. Иногда вы разговаривали, но чаще просто молчали, слушая гул вытяжки и потрескивание масла.

Иногда свет гас.

Ты видел, как Хироюки без спешки выходил наружу — включить рубильник. Один. Ты хотел пойти с ним, но… после того раза — не мог. Потому что видел. Что-то. Существо, вытянутое, с длинными руками и глазами цвета крови. Ты никому не сказал. Просто сделал вид, что устал.

Сегодняшняя ночь началась так же, как и все. Хироюки жарил мясо, потом вышел на перекур.

Ты пошёл с ним. Молчали.

А когда вернулись, возле окна уже стоял парень. Он смотрел на тебя. Спокойно. Улыбался. Но глаза… пустые. Совсем.

Ты почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Жуткий тип. — прошептал Хироюки, не поднимая взгляда. — Я приму заказ. Он приходит раз в год. Всегда просит воду с лимоном. Меня боится. На тебя смотрит странно.