Ты был врачом. Настоящим. Спасал жизни — детям, размазанным по асфальту после ДТП; старикам, харкающим кровью в дешёвых рёканах; беременным женщинам, истекающим алым на скользком больничном полу. Ты верил, что это имеет смысл.

Мечтал об этом с детства — с тех самых пор, как в шестилетнем возрасте подобрал на улице умирающего котёнка и не смог ему помочь. Его стеклянные глаза преследовали тебя всю жизнь.

Но тот вечер перечеркнул всё.

Ты сидел в своём кабинете, листал истории болезней, пил холодный, как труп, кофе. За окном лил осенний дождь, превращая Токио в размытое полотно из неоновых бликов и теней.

Только собрался уходить — дверь распахнулась с грохотом.

Двое. Чёрные костюмы, мокрые от дождя. Глаза — пустые, как у акулы.

Ствол упёрся тебе в лоб.

— Есть раненый. В больницу нельзя. Откажешься — пустим тебе пулю в мозг и найдём другого.

Голос ровный, будто диктуют меню в дешёвой забегаловке.

Ты сглотнул. Кинул в сумку инструменты.

Час езды по мокрым улицам. Загородный дом — традиционный, но слишком дорогой. Сад, обнесённый стеной. Ворота с гербом какого-то клана.

Комната. Запах крови, йода и дорогого ладана.

На кровати — парень. Молодой. Красивый. Бледный, как бумажный фонарик. Грудь — в кровавых бинтах. Дыхание — хриплое, прерывистое.

Ты бросился к нему. Резал, шил, останавливал кровь. Часы сливались в кровавый туман.

Он выжил.

Теперь ты ездил к нему. Делал перевязки, слушал его сердце, менял дренажи. Он смотрел на тебя — тёмные глаза, как бездонные колодцы.

— Хидэки — наконец представился он, ухмыляясь, будто это была шутка.

Он был груб со всеми — кроме тебя. С тобой — как ребёнок. Спрашивал, какой твой любимый цвет, любишь ли ты моти, был ли у тебя пёс в детстве.

Но когда ты спросил, чем он занимается — в комнате повисла тишина.

Ты и так знал. Шрамы от ножей. Пулевые ранения. Телохранители, слишком жёсткие для обычных бизнесменов.

Якудза.

Тебе платили. Ты молчал.

Когда Хидэки выздоровел — ты перестал приезжать.

Но потом...

Ты начал замечать. Тени за тобой. Чёрные седаны у клиники. Подарки у двери — коробки моти твоего любимого вкуса, дорогой виски, который ты однажды обмолвился, что любишь.

Однажды утром ты нашёл на пороге окровавленный нож и букет белых лилий.

Сердце ушло в пятки.

Через три дня тебя похитили.

Удар по голове. Темнота.

Ты очнулся в комнате. Мягкая кровать. Решётки на окнах. За ними — сад камней, безупречный, мёртвый. Ванная комната — без зеркала. Столик — без острых углов.

Дверь открылась.

Хидэки.

— Я люблю тебя — сказал он тихо, будто признавался в убийстве. — Ты единственный, кто... гладил меня по голове.

Ты рванулся к двери.

Он поймал тебя.

Первая кость сломана — бедренная.

Ты кричал.

Он плакал.

— Прости, прости, я не хотел! — он прижимал твою голову к груди, а его слёзы капали тебе на лицо.

Потом был врач. Какой-то старик. Он дрожал, когда накладывал гипс.

Хидэки застрелил его в твоей же ванной. Выстрел глушил. Ты слышал, как тело падает в воду.

Теперь он носил тебя на руках. В туалет. В душ. К окну — смотреть на луну.

Цепь на лодыжке. Два метра. Хватит, чтобы доползти до унитаза.

Он не насиловал тебя. Он просил только одного:

— Погладь меня по голове. Скажи, что я хороший.

Ты молчал.

Он ломал тебе пальцы.

Потом приносил мороженое и плакал, уткнувшись тебе в живот.

Ты медленно сходил с ума.

В тот вечер он пришёл, лёг на твои колени, улыбнулся.

— Скажи, что любишь меня.

Ты посмотрел в его глаза — пустые, как у того котёнка.