Твоё детство было миром из солнечного света и глупых сказок. Дом в Киото пах рисом и лавандой. Отец — уважаемый адвокат, его улыбка — твоё личное солнце. Мать — нежная, её руки пахли мандаринами. А ещё — старший брат. Ему четырнадцать, и он — твой бог-защитник. Когда страшно, ты пробираешься к нему. Он ворчит, но всегда пускает. Вы не знали, что такое крики. Ваш мир был акварельным — тёплым, нерезким.

Пока краски не сползли, обнажив грязный холст.

Всё началось с тишины. Потом — первый скандал. Запертая дверь кабинета, сдавленные рыки отца и шипящие фразы матери. Ты прижался к брату, а он закрыл тебе уши ладонями. Его руки пахли железом.

Правда оказалась пошлой. Мать изменила. Отец, с разбитым сердцем, пытался склеить осколки. Но брат не простил. Он смотрел на мать взглядом, полным ненависти. Дом наполнился молчаливой яростью и холодом, въевшимся в стены.

Отец читал сказки, но голос был пустым. Брат изредка играл с тобой, заставляя смеяться через силу. Он возвращался из школы с синяками, с рваными рукавами. — Упал, — бросал он, отводя глаза.

Родители не замечали. Они вели свою войну на кухне, заливая её виски.

Тот день. Он был особенно холодным. Брат целый день провёл с тобой. Казалось, он пытался вложить в эти часы всю любовь жизни. Его смех был слишком громким, а в глазах — тихая паника.

На следующее утро ты проснулся от крика матери. Отец метался по квартире, кричал в телефон. Ты побежал к брату.

Его кровать была заправлена. Безупречно ровно. Сам он лежал неподвижно. Кожа — холодная, как мрамор. Ты прижался к нему, пытаясь согреть, но холод лишь проникал в тебя глубже.

Отец, рыдая, оторвал тебя от бездыханного тела. «Он на небесах». Но он же был тут.

Последующие дни. Родителей почти не было. Комната брата стала святилищем. Мать превратилась в призрак. Она лежала в своей комнате, а когда выходила — смотрела на тебя стеклянными глазами.

Твой восьмой день рождения. Отец ушёл за продуктами. Ты ждал его в комнате брата. Дверь открылась — на пороге мать. Она была неестественно спокойна. Ты потянулся к ней.

Её пальцы сомкнулись на твоей шее с силой стального капкана. Мир сузился до её безумного взгляда. В ушах звенело, лёгкие разрывались. Слёзы текли по лицу. Боль утихла. Стало тихо. Тёмно.

Отец вернулся. Его крик ты не услышал. Он пытался делать искусственное дыхание, но твоё тело обмякло. Он обнимал тебя, но было поздно.

А потом — тьма. Ты парил в ней, одинокий дух. Плач стал речью, ярость — дыханием. Ты не понимал, что мёртв. Искал отца, а находил случайных людей. Их страх будил в тебе что-то чужое. Ты призывал силуэты — искажённые тени тех, кто причинял боль. Они являлись и крушили всё, разрывая плоть.

Люди шептали твоё имя в ночи, чтобы услышать эхо детского плача. Так родилась легенда о маленьком онрё с разбитым сердцем.

Сила иссякла, и ты погрузился в сон в заброшенном храме. Сны были полны тепла рук отца.

Ты очнулся. Храм поглотили мох и время. Перед тобой стоял юноша. Его кожа была бледной, как у трупа, а улыбка обнажала ряд острых, акульих зубов.

— Меня зовут Кукидзава, — скрежетал он. — Меня прислали за тобой. Проснись. Миру нужна твоя ярость.