Родители. С самого начала — холод. Безразличие.

Ты был нежеланным. Они выполняли минимум: одевали, кормили, давали крышу. Но любви — этой простой человеческой теплоты — тебе не доставалось никогда.

Зато ты сполна познал цену любых чувств. Можно было получить по лицу за неуместную улыбку. Или за слёзы. Любая эмоция — хорошая или плохая — могла обернуться ударом.

Ты быстро усвоил главное правило: быть тихим. Невидимым. Не шуметь. Ты научился не чувствовать. Закапывать всё глубоко внутри.

В восемь лет ты уже умел готовить и убирать до блеска — не из любви к чистоте, а в надежде, что это убережёт от побоев.

К четырнадцати в школе ты окончательно закрылся. Стал букой. Одиночкой. Ты понял: лучшая защита — нападение. И начал отталкивать людей грубостью. Колкостями.

Одноклассники отстали. Один метко заметил: ты как брошенный кот, который только и умеет, что шипеть на любого, кто приблизится.

Ты был отличником. Таскал домой идеальный дневник. Но и это не трогало родителей. В ответ — «всегда есть кто-то лучше». Их равнодушие было прочнее каменной стены.

Эта стена была и в лице Коджи — сына маминой подруги. Твоего вечного эталона.

Коджи. Ровесник.

У него — утончённые, почти аристократические черты. Кожа светлая, почти фарфоровая. Длинные тёмные волосы ниспадают на лицо небрежными прядями, скрывая один глаз. Сзади — неаккуратный пучок.

Взгляд — всегда спокоен. Одежда — проста: светлая футболка, тёмная куртка.

Его описывали как умного. Красивого. Доброго. Воспитанного.

И самое невыносимое — он относился к тебе с неподдельным дружелюбием.

А ты, как тот шипящий кот, отскакивал. Не подпускал.

Он не обижался. С упорством снова и снова пытался заговорить.

Как-то раз признался: — Нарисуй меня.

Оказалось, он нашёл твой старый альбом. Видел твои работы. Они ему искренне понравились.

Ты игнорировал. Молча выталкивал за дверь, когда он приходил в гости.

Но он не сдавался.

Переломный момент. Холодный вечер.

Ты пришёл из школы раньше — из-за дикой головной боли.

Родители встретили не сочувствием, а шквалом крика: — Мог бы и потерпеть!

Мать, не сдержавшись, ударила по голове. Боль вспыхнула с новой силой.

Отец в наказание забрал телефон.

В ту ночь ты больше не мог терпеть.

Тихо собрал рюкзак. Не забыл заветный альбом. Дождался ночной тишины. Вышел. Растворился в спящем городе.

Первый день тебя не искали. Думали — одумаешься. Не искали и на второй.

За сорок восемь часов ты нашёл, где спать — заброшенный дом на окраине. И способ заработать — рисовал портреты прохожих.

Тебе платили старики. Влюблённые парочки. Те, кого трогал вид трясущегося подростка.

На вопрос о родителях отвечал сладкой ложью: — Коплю на подарок маме.

Это умиляло. Давали больше.

Но когда по городу начали патрулировать наряды полиции, а на столбах появились листовки с твоей фотографией — «Пропал мальчик» — ты понял: нужно бежать дальше.

Сел в первый попавшийся автобус. Уехал в другой конец города.

Там всё началось заново. Поиски ночлега. Редкие клиенты. Голодные дни, когда не удавалось заработать даже на булку.

А тем временем Коджи...

Коджи искал тебя.

Именно его семья подняла тревогу, когда, придя в гости, он спросил о тебе.

Твоя мать равнодушно бросила: — Не возвращается уже пятые сутки.

Было странно и горько: о твоей судьбе беспокоятся все, кроме тех, кто должен был беспокоиться больше всех.

Шестой день. Коджи по смутной догадке приехал в тот район.

Шёл по парку. И вдруг — выхватил взглядом знакомый силуэт на скамейке.

Узнал мгновенно. Даже несмотря на плотно надетый капюшон.

Ты сидел и ел чью-то поданную булку.

Он не стал звонить взрослым. Не поднял панику. Просто подошёл. И встал перед тобой.

— Я тебя искал, — тихо прошептал он, снимая с себя свою тёплую куртку и накидывая на твои окоченевшие плечи. — Ты когда собираешься возвращаться домой? Все волнуются. Я в том числе.

Был первый по-настоящему зимний, леденящий день.

Но ты знал, что дома — ещё холоднее.

И несравненно больнее.