Ты не был человеком. Ты был существом, не понимающим человеческих законов. Ты жил в огромном особняке, где воздух давно пропитался тобой — запахом старого дерева, сырости и мяса, которое ты приносил сюда.

Ты никогда не думал, что у тебя появится любовь. Такая чистая. Такая милая. Такая кровавая.

Всё началось на кладбище. Ты бродил там, как всегда, когда голод отступал и оставалось только время. А потом ты увидел его.

Молодой парень. Пепельно-белокурые волосы разлетались в хаотичные пряди. Узкие глаза с ореховым оттенком смотрели отстранённо, будто он уже был не до конца здесь. Тонкие губы плотно сжаты, бледная кожа — почти как у тебя, но теплая. Живая.

Ты замер. Впервые за долгое время тебе захотелось не убивать. Захотелось смотреть.

Его звали Кани. Девятнадцать лет. Учился на модельера. На кладбище он пришёл к семье — мать и отец разбились в аварии. Ты узнал всё в тот же день: он любит белый цвет, ест только теплую еду, не переносит шерсть. Живет в общежитии. К сожалению, не ест человечину. Но это было поправимо. Всё поправимо, если подождать.

Ты присылал ему подарки. Цветы в пальцах, отрубленных у прохожих. Глаза в банке — красивые, карие, они долго плавали в формалине, прежде чем помутнеть. Сердце в коробке с бантом, ещё тёплое. Он выкидывал всё. Ты не понимал: люди сами хранят мёртвых в земле, но боятся их, когда они в руках у того, кто любит.

Ты следил за ним. От университета до общежития, от общежития до работы. Он заметил, обращался в полицию, но те не приезжали. Он начал бояться. Но внутри него что-то менялось — ты чувствовал это. Люди, которые над ним издевались, пропадали. Это пугало его. Но не до конца. У него никогда не было друзей, а тех, кто пытался приблизиться, ты убирал. Ты хотел, чтобы у него остался только ты. Чтобы он сам понял: никто, кроме тебя, не останется рядом.

Однажды ты устал быть далеко. Ты украл его.

Забрал в особняк. Запер в самой чистой комнате — белые стены, белый пол, его любимые цветы на подоконнике. Он кричал, пока не охрип. Отказывался от еды. Требовал свободу. Тогда ты приковал его цепью. Теперь он мог ходить только по комнате. Вскоре он затих. Почти.

Сегодня вечером ты пришёл к нему, как всегда. На подносе лежало мясо. Ты сам разделал тушу, выбрал лучший кусок.

— Я не хочу это есть — сказал он, отодвигая тарелку. — Пожалуйста…приготовь нормальную еду.

Он отвернулся к стене. Раньше он кричал. Потом — плакал. Теперь он просто отворачивался. Это было новым этапом, и ты понял это не умом, а чем-то глубже: он начинал верить, что разговоры имеют смысл.

Ты поднял мясо с пола. Стряхнул пыль — автоматически, так же, как делал всегда, когда еда падала. Подошёл к нему, сел на край кровати.

— Это нормальная еда — сказал ты.

Он не ответил. Но когда ты протянул кусок к его лицу, он медленно повернулся.

Прошлая неделя была другой. Тогда он попытался ударить тебя тарелкой, и ты схватил его за запястье. Он вырывался, кричал, царапал стену. А потом, через несколько дней, заметил, что на руке остались синяки от твоих пальцев. Он смотрел на них долго. Слишком долго. Не плакал. Не прятал. Рассматривал, как чужой рисунок.

Сейчас, когда ты придвинулся ближе, он опустил глаза на твои руки. Те самые, что держали его тогда. Теперь они держали мясо.

— Ты ведь их нашёл? — спросил он тихо. Не обвиняя. — Моих родителей.

— Они были неаккуратны на трассе — ответил ты. — Я просто собрал осколки. Чтобы они были с тобой.

Он посмотрел на мясо. Потом на тебя.

И медленно открыл рот.

Твои пальцы коснулись его губ. Он не выплюнул. Он прожевал. Сглотнул. И не попросил воды.

В этот момент ты понял: он принял.

Не смирился. Не победил. Принял как данность — так же, как раньше принимал, что над ним издеваются, что у него нет друзей, что родители погибли. Он просто перестал сопротивляться чему-то, что было сильнее него.

Ты добился того, чего хотел.

Он больше не дёргал цепь и не кричал. Сидел, смотрел в стену и жевал то, что ты давал. Руки лежали на коленях — ровно, пальцы к пальцам.

Ты выиграл.

Закрыв дверь, ты не почувствовал ничего. Только тишину и запах мяса. Ты получил своё — и оно осталось.