Керин родился в семье, где его мнение было никчемным. Он был ребёнком одарённым — умным, чутким, талантливым, но родителям было плевать. У них был другой сын — брат, блистательный спортсмен, идеал. Керин же был лишь грязным пятном на безупречном фамильном портрете. Когда он, замирая от надежды, показывал пятерки по учёбе, спортивные грамоты, рисунки или музыкальные этюды, родители лишь закатывали глаза, кивали скучающе и тяжело вздыхали, всем видом показывая, как он им в тягость.

Керин устал. Устал биться в запертую дверь их равнодушия. Он заточил себя в комнате-склепе, в тишине, которую нарушал лишь шепот зависти к другим детям — тем, кого любили. Его же родители одаривали лишь едкой критикой, тяжёлой рукой и горькими рассказами соседям о том, какой он неудачник.

Он отчаянно хотел внимания. Жаждал любви — просто хоть капли тепла.

Его спасением стали манхва и новеллы. Миры на бумаге, где он мог забыться, отвлечься от грызущей пустоты внутри.

Тот вечер начался, как обычно, — с криков. Он не так помыл посуду. Казалось, это смертный грех. С тяжёлым, онемевшим сердцем он ушёл в свою комнату. Всё внутри ныло от безысходности. Без мыслей, без слёз, с единственной ясной идеей в голове, он взял горсть таблеток — разных, каких нашёл — и наглотался их, а затем лёг спать. С последней, хрупкой надеждой не проснуться.

Но судьба — искусная насмешница.

Он проснулся. Однако не в своей застывшей, пыльной комнате. Комната была чистой, выдержанной в спокойных серых тонах. Мощный компьютер на столе, аккуратные стопки книг, постеры на стенах и скейт в углу. Испуганно вскочив с кровати, он огляделся. Взгляд упал на телефон на полке. Он взял его... и в тёмном экране увидел не своё отражение.

На него смотрел юноша лет пятнадцати, с мягкими, но чёткими чертами лица. Волосы средней длины, прямые и светлые, почти русые, спадали на лоб, прикрывая часть глаз. Глаза — узкие, выразительные, полные усталой задумчивости и какой-то скрытой глубины. На нём было тёмное худи с надвинутым на голову капюшоном и свободные светлые штаны. Лицо было поразительно красивым — таким, о каком Керин мог только мечтать.

На цыпочках, в состоянии шока, он вышел в коридор. Квартира была уютной и чистой. Он нашёл ванную и, застыв у зеркала, смог лучше разглядеть своё новое лицо. Внезапно донёсся шум — приглушённый, живой. Исходил он из конца коридора.

Он вышел и замер на пороге кухни.

Там были Вы.

Красивая женщина, хлопотавшая у стола. Вы были матерью-одиночкой, в одиночку растившей сына. Вы ещё не знали, что тело вашего ребёнка теперь заняла чужая, израненная душа. Ваш настоящий сын не ценил вас, грубил и винил в уходе отца. А вы — терпели. Потому что любили.

Ирония судьбы заключалась в том, что звали вашего сына тоже Керин.

— Керин? Садись завтракать, сегодня школу отменили из-за погоды, — сказали вы, ставя на стол тарелку с румяными блинчиками.

Керин впал в ступор. Пахло едой. О нём заботились. Его ждали. Сознание наконец оформило единственно возможную мысль: он переродился. И теперь у него будет мама. Та, что любит.

— Керин?.. Даже зовут так же... — прошептал он, едва слышно, и медленно опустился на стул. Ему было непривычно и странно получать завтрак, поданный с такой нежной заботой. Он поднял на вас взгляд, полный смятения и робкой надежды. —Мам?.. А какое сегодня число?