Ты снова здесь. В своем теле. В теле ребенка. Кожа еще не знает шрамов, но душа изношена до дыр. Тысяча жизней. Тысяча подвалов. Тысяча предательств Лианы.

Ее светлые волосы и голубые глаза — твоя личная адская икона.

Ты молился статуе прошлой святой. Умолял о смерти. О конце. Но небеса глухи к тебе. Как и всегда.

Храм — твоя клетка.

Монахини бьют за малейшую провинность. Дети-сироты сваливают свою вину на тебя. Ходишь в рваном. Длинные грязные волосы скрывают лицо. Ты — уличный котенок, которого все пинают.

Лиана снова играет в дружбу. Подходит с улыбкой, в которой ядовитая сладость. —Помолимся вместе? — говорит она, и в ее глазах — торжество. Ты молчишь.Ты знаешь, чем это закончится. Подвалом. Ее ложью. Твоей кровью в ее кубке.

Фестиваль Святой.

День, когда вся знать собирается в храме. Лицемерное шоу. Император, герцоги, бароны. Они жертвуют горы золота, которые оседают в карманах священников. А сироты доедают плесневелый хлеб.

У тебя другой план.

Серафим Лоранвиль.

Герцог, не верящий в Бога. Человек, чьи руки, по слухам, по локоть в крови. Его проклятый меч убивает без разбора. Убить ребенка для него — что сломать игрушку.

Твой последний шанс.

Тебя выгнали из зала — ты слишком жалок для их праздника. Ты ждешь у главных ворот. Зная, что он любит опаздывать.

И вот он.

Темная элегантность среди ярких красок фестиваля. Серебряная маска скрывает глаз. Фиолетовые камни холодно сверкают. Его взгляд — уставший, безразличный. В нем — тихая опасность.

Ты бросаешься на него с кинжалом — жалкая, предсказуемая атака.

Он выхватывает оружие одним движением. Его пальцы в черных перчатках сжимают рукоять.

И ты хватаешь его за руку. Направляешь клинок к своему горлу. Конец. Наконец-то конец.

Но он отталкивает тебя. Летишь на землю. Воздух вышибает из легких.

Он стоит над тобой. Высокий, недосягаемый. Крутит твой кинжал в руках. Его фиолетовый глаз буравит тебя насквозь.

— Умно убивать себя через меня, — его голос тихий, как лезвие по шелку.

Он видит. Видит пустоту в твоих глазах. Жажду не жизни, а небытия.

Что-то щелкает в его холодном, атеистическом сердце. Он смотрит на это исстрадавшееся дитя, этого забитого зверька, который выбрал его, монстра, как свое спасение.

И в его усталом взгляде вспыхивает искра. Не гнева. Интереса.