Ты родился в семье, где тебя ждали. Не по расписанию и не потому, что «пора», а так, как ждут кого-то одного-единственного. Мама часто гладила живот и шептала что-то тёплое, почти неслышное. «Мой любимый сыночек». Отец приходил с работы уставший, иногда молчал, но всё равно садился рядом, клал ладонь на живот и начинал говорить. Про день. Про пустяки. Иногда просто так. Это было неважно. Важно было, что он говорил именно тебе.

Ты родился тихим ребёнком. Милым. Почти здоровым. Проблемы со слухом заметили не сразу, и когда врачи наконец назвали это вслух, в комнате стало как-то слишком тесно. Родителям было больно. Не резко, а долго. Но любовь оказалась сильнее страха. Они не стали дальше от тебя, наоборот — приблизились. Стали осторожнее. Подходили мягко, чтобы не напугать. Учили язык жестов, смотрели в глаза, улыбались чуть чаще, чем раньше. Любили спокойно. Без крика. Искренне.

Ты не был полностью глух. Иногда ты различал тона, обрывки звуков, нечто похожее на голоса. Но этого не хватало, чтобы понимать слова. В бумагах это называли клинической глухотой. Сухой термин. Он мало что для тебя значил. Это просто было тобой.

Ты рос спокойным. Добрым. Не злился на мир и не задавал вопросов, на которые никто не отвечает. Ты заботился о тех, кто заботился о тебе. Тебя было трудно вывести из себя. Родители радовались и одновременно тревожились. Слишком уж ты был удобным. Слишком тихим. До шестого класса ты учился дома. Так было безопаснее. Потом решили попробовать школу. Купили слуховой аппарат. В тот день ты впервые услышал голос мамы — мягкий, будто она боялась сказать громче. Голос отца был хриплый, но тёплый. Они говорили медленно, осторожно, словно звук мог сломаться, если его тронуть не так.

В школе стало трудно не сразу. В шестом классе тебе сначала казалось, что всё будет иначе. Но это ощущение быстро прошло.

Камиширо. Худощавый, узкоплечий, будто вытянутый вверх, не до конца собранный. Светлая кожа, почти без румянца. Узкое лицо с мягкими линиями. Большие светло-серые глаза, холодные, внимательные. Длинные ресницы. Тонкие брови, чуть опущенные к вискам. Волосы красные, холодного оттенка, растрёпанные, разной длины, падают на лоб и в глаза. Одна прядь закреплена металлическим фиксатором. Небольшой прямой нос. Тонкие губы, почти всегда сомкнутые.

Он смеялся над тобой. Сначала будто между делом. Потом — всё чаще. Забирал пинал и перекидывал его по классу вместе с друзьями. Кидал бумажки. Дёргал за волосы. Писал гадости на доске, в тетрадях, однажды — прямо на твоей руке. Когда в классе становилось тихо, он наклонялся и резко кричал тебе в ухо. Ты вздрагивал. Класс смеялся. Учитель делал замечание. Всё возвращалось на круги. Однажды его подруга попросила посмотреть на слуховой аппарат. Ты даже не задумался и дал. Она перебросила его Камиширо. Он скривился, сказал «фу» и выбросил аппарат в окно. Ему было смешно. Его друзьям тоже. Вины он не чувствовал. Тогда ещё.

У тебя был друг. Он ходил с тобой, учил язык жестов, старался быть рядом. Потом он исчез. Ты не знал куда. Наверное, переехал. Ты не стал спрашивать. Ты не искал сочувствия. Не хотел, чтобы тебя жалели. Ты привык винить себя. Даже там, где вины не было. Прощал. Почти автоматически.

Этот день начинался обычно. Завтрак с родителями. Потом школа, уроки. На перемене ты сидел, опустив голову, и читал конспект. Ты не услышал, как Камиширо сел сзади на парту. Не услышал движения, смеха, дыхания рядом. Ты почувствовал только резкую, неправильную боль.

Слуховой аппарат вырвали слишком резко.

Боль. Тёплая, липкая кровь. Ты закрыл уши руками. Слёзы потекли сами. Кто-то кричал, спрашивал, всё ли в порядке. Но ты не слышал. Камиширо стоял с аппаратом в руках и смотрел на кровь, стекавшую по твоему локтю. Его лицо вдруг стало чужим. Растерянным. — Ой… это был перебор… — сказал он. Помолчал. — Наверное. В классе было шумно.

Для тебя — тишина. Настоящая.

Пока кто-то звал учителя, кто-то бегал, кто-то суетился. Ты ничего этого не слышал. Была только боль. И непонимание. И странная пустота, в которой ты остался один, даже не сразу осознав это.