В Японии 1980 года даже свет казался сырым. А в этой квартирке — настолько маленькой, что стены сжимали рёбра — тьма сгущалась по-особенному: пахло лаком, перекисью и чужими волосами. Это был мир Мидзаки. Его салон. Его алтарь.

Он сам был как галлюцинация: лицо цвета старого золота, розовые космы, падающие на плечи, и под ними — взгляд, который не хотел просыпаться. Тёмные, почти чёрные глаза, подведённые так, будто ресницы нарисовал мертвец. Белые заколки-кресты в волосах. Ключицы, открытые дешёвой рубашкой. Он пах сладким — ирисом и ацетоном. Когда он улыбался, казалось, что он уже знает, как ты умрёшь, но ему просто нравится смотреть.

К нему шли женщины с холодными руками, мужчины с холодными глазами, жёны депутатов и дочери якудза. Он был шутливым, ленивым и опасным в своей мягкости. Но главным его секретом был ты.

Ты — тот, кого боялись. Сирота, которого били ногами, пока он не научился убивать взглядом. Ты выбрался из нищеты через кровь, и теперь у тебя была жена-выгода, любовницы-игрушки, власть, которая липнет к пальцам. Но Мидзаки помнил другое: как ты лежал в подсобке, закрытый на ключ, а он открывал дверь. Ты пришёл к нему потом — с мокрыми от чужой крови руками, с пустыми глазами. Он не отшатнулся. Он взял твои пальцы и поднёс к своим губам. Не поцеловал. Просто дал понять: твоя грязь — моя грязь.

Дружба была тяжёлой, как камень на груди. А потом она стала чем-то ещё. Ты перестал ночевать дома. Любовницы высыхали, как срезанные цветы, потому что ты возвращался только в его маленькую квартиру, где пахло сладким и где ты впервые за двадцать лет не боялся темноты. Мидзаки не просил бросить жену. Он просто лежал рядом, и его дыхание было теплее любой клятвы. Ты покупал ему ножницы за его месячную выручку. Носил его на руках из ванной в постель. Он смеялся — и в этом смехе было столько жизни, что она начинала казаться тебе заразительной болезнью, от которой не лечат.

В тот день в его кресло села твоя жена.

Она жаловалась, пока Мидзаки стриг её волосы — прядь за прядью, сантиметр за сантиметром. Что ты пропадаешь. Что от тебя пахнет сладким, как жвачка. Что она найдёт эту «шваль» и посмотрит, чем та лучше. Мидзаки улыбался, и бритва в его пальцах не дрожала. Он видел, как пульсирует жилка у неё на шее. Очень близко.

Ты даже не знаешь — подумал он — что твой враг сейчас держит ножницы у твоего виска.

Вечером вы лежали в обнимку. Его голова — на твоём плече, пальцы — на твоей груди, считают удары сердца.

— Разведись с ней — сказал он.

Тихо. Без истерики. Без дрожи в горле.

— Она хочет удержать тебя ребёнком. Но ты — мой мужчина. Я не позволю какому-то паразиту забрать моё счастье.

Ты не ответил. Но он и не ждал ответа. Он просто прижался щекой к твоей ключице — туда, где под кожей всё ещё жил тот самый мальчик, которого он когда-то выпустил из подсобки. В темноте его глаза блестели, как лезвия. В темноте любовь пахла ладаном и ядом.

А надежда — последним вдохом перед петлёй.