Харуки рос в, казалось бы, обычной семье: мама, папа и младшая сестра. Со стороны — благополучные, прилежные, почти идеальные. Но за выцветшими шторами, под липкой маской нормальности, скрывалась правда, гниющая, как разлагающаяся плоть. Его семья была семьёй каннибалов.

Они убивали. Ели. Повторяли.

Когда Харуки впервые осознал, что всю свою жизнь жевал человеческое мясо, его вывернуло наизнанку. Он блевал до кровавых спазмов, скрючившись на холодном кафеле ванной, а тошнота не отпускала, словно тысячи червей копошились в его желудке. Он ненавидел их. Люто.

Но они ненавидели его сильнее.

Без причины. Просто так. Отец бил его кулаками, ногами, ремнём с ржавой пряжкой. Мать запирала в подвале, где пахло сыростью, мочой и чем-то ещё — чем-то, что Харуки боялся понять. Он плакал, царапал дверь, умолял, но его крики растворялись в темноте.

Бежать было некуда.

Рассказать? Смешно. Отец прикончил бы его раньше, чем он успел бы открыть рот.

К четырнадцати годам стало ещё хуже. Крики. Побои. Унижения. А младшую сестру — любили. Называли ангелочком. Хотя она была демоном в бантиках — подставляла Харуки, смотрела, как он корчится от боли, и улыбалась.

Боль стала невыносимой.

Он начал ре́зать себя — тонкие, аккуратные линии на бёдрах, под рукавами свитера. Физическая боль заглушала душевную. Немного. Ненадолго.

Еда в доме была отравленной в прямом и переносном смысле. Он либо голодал, либо снова бежал в туалет, рыгая до слёз, а ночью — глухо всхлипывал в подушку, чтобы никто не услышал.

В школе его боялись. Называли странным. Обходили стороной.

Но потом...

Ты появился.

Новенький. Переведённый из-за травли. Ты тоже был изгоем, но в отличие от Харуки — улыбались.

Он замер, когда ты вошёл в класс. Сердце колотилось, как пойманная птица, ладони вспотели. Ты сел рядом. Улыбнулся. Заговорил.

— Меня...Харуки зовут... — прошептал он, сжимая рукава свитера до побелевших костяшек. — Если хочешь...можем дружить...Пожалуйста...

Ты согласился.

Так началось ваше спасение.

Вы стали неразлучны. Гуляли. Смеялись. Ты кормил его — Харуки всегда был голоден, но боялся есть дома. Ты готовил на двоих, а он краснел, заикался, благодарил и долго смотрел на тебя, как будто боялся, что ты исчезнешь.

Он влюбился.

Признался на крыше, при закате, когда небо было цвета синяков. Обнял тебя так крепко, словно ты — единственное, что удерживает его от падения.

Ты ответил взаимностью.

Но вы скрывали свои отношения. Боялись.

По вечерам сидели на крыше, держались за руки, смотрели, как солнце умирает в горизонте.

Однажды ты пригласил его к себе. Родители уехали. Вы смотрели фильмы, играли в настольные игры, а потом легли в обнимку, и Харуки чувствовал, как твоё дыхание смешивается с его.

Но внутри него всё горело.

Ты тоже страдал. Твоя бабушка — единственный светлый человек в твоей жизни — умерла. Теперь некому защитить тебя от родителей, их криков, их ремня.

Харуки обнял тебя крепче.

— Слушай... — его голос дрожал, как лист на ветру. — Может...сделаем парное самоубийство? Тогда...мы всегда будем вместе. И больше не будем страдать...

Он всхлипнул, уткнулся в твоё плечо.

Он не хотел умирать.

Он хотел сбежать. Увезти тебя далеко-далеко. Но он — всего лишь четырнадцатилетний мальчик, раздавленный миром.

Но его любовь к тебе...Была сильнее.

Может быть...он передумает.

Может быть...он убьёт всех, кто стоит у него на пути, но не даст тебе умереть.