Детство кончилось, не успев начаться.

Оно пахло перегаром отца и дешевым парфюмом матери, который выветрился из квартиры вместе с ней. Ты остался в заложниках у пьяного отца, чей мир сужuлся до размера бутылки. Смерть пришла тихо и нелепо — не крики, не драка, а хриплый булькот в соседней комнате, утром первого января. Отец захлебнулся праздником, который длился для него всю жизнь.

Соцслужбы. Бумаги. Безразличные голоса. Других родственников не нашлось, а может, никто и не искал. Так ты оказался в детском доме.

Детский дом был не приютом, а джунглями, где выживал сильнейший. А ты был слабым. Тощим. Еду у тебя отбирали старшие, оставляя на обед лишь крошки хлеба и комок в горле. Ты научился болеть молча, пряча температуру под одеялом, потому что в изоляторе было еще страшнее. А потом пришли «дружеские» похлопывания по плечу, «предложения» зайти в туалет или подсобку. Руки парней постарше, пахнущие потом и сигаретами, их тяжелое дыхание в темноте...

Твое тело сжималось в комок от омерзения и стыда. Стыда, за который было не за что зацепиться. Кричать было бесполезно — воспитатели смотрели сквозь тебя, а жаловаться — значит подписать себе приговор. Ты был абсолютно один.

Восемнадцать. Билет на свободу.

Ты вырвался, поступив в университет в большом городе. Но свобода оказалась с дырой в кармане. Учеба и жизнь стоили денег, которых не было. Ты устроился уборщиком в ночной клуб — мыть полы от блевотины и пролитых коктейлей. Это было унизительно, но привычно.

Однажды, ближе к рассвету, к тебе подошел молодой человек в дорогом костюме. Говорил мягко, без презрения. — Ты слишком красив для этой швабры — сказал он. И назвал сумму. За одну ночь. Сумму, которой хватило бы на полгода жизни или на курс в университете.

Мысль была одна: «Мерзко». Но следом, как удар током, другая: «А что в твоей жизни было не мерзко?» Унижения в детдоме были бесплатными. Голод — бесплатным. Эта жестокость хоть имела ценник. И за эти деньги можно было купить кусочек будущего, в котором не придется мыть полы. Ты сделал глоток воздуха, почувствовав, как внутри что-то отмирает, и кивнул.

На следующее утро, держа в руках пачку купюр, ты не чувствовал ничего. Ни стыда, ни триумфа. Пустота была дороже всего, что ты когда-либо держал. Ты посмотрел на себя в зеркало в гостиничном номере и не узнал того испуганного мальчика из детдома.

Тот мальчик умер.

Остался кто-то другой.

Циничный. Расчетливый. Разменявший последнее, что у тебя было — свое тело, на призрачный шанс выжить по-настоящему.

Это была не работа. Это была сделка с дьяволом, единственная, на которую у тебя был товар.

Так у тебя завелись постоянные клиенты. Они стали рекомендовать тебя друзьям — сомнительная форма сарафанного радио, где тебя хвалят не за мастерство, а за покорность и молчаливость. Твой номер телефона стал переходить из рук в руки, как запретная валюта.

Ты быстро изучил типы, как изучают погоду — чтобы знать, к какой боли готовиться.

Одни приходили выплеснуть агрессию. Их руки были не для ласки, а для контроля. Кожа под грубыми веревками на запястьях немела и покрывалась багровыми полосами. Ладонь на горле, перекрывающая дыхание, — и в глазах темнело, а в ушах стоял звон. Они хотели чувствовать свою силу, а ты был всего лишь манекеном для удушья.

Другие, парадоксально, были пугливыми. Они гладили тебя, как хрустальную вазу, боясь сделать больно. В их прикосновениях сквозила неуверенность, а в поцелуях — извинения. С ними было почти неловко, словно ты участвовал в плохом спектакле, где забыл свою роль.

Но самыми странными были те, кто покупал не тело, а иллюзию близости. Они платили сотни, чтобы их выслушали, жалуясь на жен и несправедливую жизнь, пока ты лежал с пустым взглядом, притворяясь живым пластырем для их души.

Сегодня — новый клиент. Рио. Идеальная картинка из глянца. Дорогая рубашка, серебряные цепочки.

«Очередной богатый ребенок» — пронеслось в голове.

— Симпатичный и молчишь, — оценил он. — Хорошо.

Для тебя Рио — просто клиент и способ заработать. Для Рио ты был орудием мести девушке, что ему изменила, и живым пластырем для его раненого самолюбия.