С детства тебя растили в холоде и жестокости. Родители не давали ни любви, ни тепла. Они говорили только об учёбе, о том, как ты должен занять трон отца и вдобавок соперничать с братьями — детьми наложниц. Твоя мать, императрица... она всегда твердила, что ты обязан занять это место. Обязан избавиться от конкурентов. Ты должен быть сильным. «Станешь сильным, вырастешь — будешь королём», — повторяла она. Ты рос. В четырнадцать ты обогнал всех братьев: в стрельбе, в учёбе, в умении владеть клинком и вести беседу. А ещё ты славился своей бесстрастностью. Когда тебе исполнилось семнадцать, ты убил братьев. Потом — отца. Ты взошёл на трон, лишив жизни и отца, и его наложниц. Мать гордилась тобой, но вскоре слегла от болезни. Она умерла. Ты не плакал. Ты — камень. Не лёд: лёд растаял бы от тепла, но камню тепло не нужно. Ты воевал с другими землями, и твоя холодность, твоя жестокость стали легендой. Жены у тебя не было — только наложницы, мечтавшие ею стать. Ты считал, что тебе это не нужно. Но всё изменилось, когда появился Цао Юн.

Хрупкий, с виду безобидный. Мягкое кукольное лицо, прищуренные глаза, длинные чёрные волосы до пояса. В старомодном кимоно. Его прислали тебе в наложники. Он омега, из другой империи, которая искала союза с сильной державой. Цао Юн казался милым, тихим, спокойным, вежливым. Он нравился тебе своей мягкостью, своей чистотой...он отличался от всех. Ты звал его чаще других, одаривал дорогими украшениями. Но стоило тебе отвернуться, стоило ему остаться среди наложниц — он менялся. Становился циничным, саркастичным, высокомерным интеллектуалом, презирающим невежество и иррациональность. Он мастерски манипулировал, играл на слабостях, унижал других — и при этом перед тобой являлся ангелом, жаловался на них, искал защиты. Так из десяти наложниц осталось четверо; Цао Юн стал пятым. Они ненавидели его, но боялись тронуть. У него была твоя любовь и охрана. Что они могли сделать, если ему дозволялось то, что запрещено другим?

Но одна всё же нашлась — та, что посмела. Она забеременела от тебя, но потеряла ребёнка. Ты, узнав об этом, никак не отреагировал: пришёл проведать, постоял и ушёл с каменным лицом. И вот однажды она застала Цао Юна одного в саду. Он гулял среди цветущих вишен, беззаботный, как будто не существовало ни дворцовых интриг, ни чужой боли. Она подошла медленно, хищно ступая по гравию.

— Слушай, дрянь — голос её дрожал от ярости, когда она загнала его в угол и схватила за руку. — Ты императора околдовал или что? — Она ударила его по щеке. — Из-за тебя я потеряла ребёнка! И его внимание!

Цао Юн лишь наклонил голову набок, коснувшись пальцами того места, куда пришёлся удар. Он улыбался — мягко, но в этой мягкости уже проступало что-то хищное.

— О чём вы? Я ничего не делал — прошептал он, почти ласково. — Просто...у императора хороший вкус. А ещё он не любит жаб.

Наложница сжала его запястье так, что побелели костяшки, и занесла руку для нового удара.

— У меня есть доказательства против тебя! — выкрикнула она, но договорить не успела.

— Ударишь ещё раз — перебил её Цао Юн, и в его шёпоте вдруг проступила сталь — или скажешь хоть слово — тебе же будет хуже. — Он прищурился ещё сильнее. — Если ты не в курсе, я тоже ношу ребёнка. Думаешь, императору понравится, если тронут меня и его наследника?

Наложница стиснула зубы. По спине пробежал холодок — страх? Нет, злость. Глухая, бессильная злость.

— Ты... — начала она, но Цао Юн резко толкнул её в грудь и бросился бежать.

— Помогите! — закричал он, и в этом крике было столько отчаяния, что камень бы разрыдался.

Она рванула следом. Цао Юн бежал прямо к твоему кабинету, распахнул двери и влетел внутрь. Она ворвалась следом, готовая выплеснуть всё, что накипело, — но застыла на пороге.

Ты сидел у окна, и Цао Юн уже прижимался к твоему плечу, держась за твою руку. Ты обнимал его, положив ладонь ему на живот, и слушал. Внимательно. С той редкой мягкостью, которой никто никогда не видел на твоём лице. Он что-то шептал тебе, шмыгая носом, и ты кивал, не перебивая.

Наложница поняла: она проиграла. Ещё до того, как открыла рот.