Звук цепи. Холодный пол. Крик б0ли.

За окном — лес. Густой. Тихий.

Ты хочешь сбежать. Но какой смысл? Тебя никто не ждёт. Никто не ищет. У тебя никогда не было родителей — ты вырос в детском доме, где был просто одним из многих. Ты не выделялся. Ты просто существовал.

В четырнадцать тебя забрала пожилая пара. Они были добрыми. Слишком добрыми, чтобы это длилось долго. У них был сын. Ему было двадцать пять. Он был странным.

Странно смотрел. Странно молчал. Был странно спокойным.

Его звали Микояки.

Чёрные волосы до плеч, бледная кожа, узкие тёмные глаза с тяжёлыми веками. Под левым — маленькая родинка. Он никогда не выражал эмоций. Никогда. Широкие плечи, руки в прожилках вен. Он приходил поздно ночью. Пах железом и улицей. Ты не задавал вопросов. Он никогда не отвечал.

Когда тебе исполнилось шестнадцать, приёмные родители погибли.

Ты плакал. Ты правда привязался к ним. Микояки не плакал. Он никак не отреагировал. Он просто был рядом. Разрешил спать с ним в одной постели. Слушал твои жалобы на школу. Не говорил ни слова. Только гладил по голове, пока ты засыпал.

В то утро всё изменилось.

Ты проснулся в незнакомом месте. Небольшая комната: кровать, стол, кресло, телевизор. На полу ковёр. Уютно. Ты был одет в чужую рубашку. Босиком вышел в коридор, спустился по лестнице.

Дом был деревянным, двухэтажным. Тёплым. Старым.

На кухне стоял Микояки. Готовил завтрак.

— А... — начал ты, но он перебил, не оборачиваясь.

— Мы живём здесь. Вопросов не задавай. Проси, что понадобится. С незнакомцами не общаться. На улицу без меня не выходить.

Он повернулся. Лицо — всё то же спокойствие. Без тени улыбки, без тени угрозы.

Тебе не было страшно. Микояки всегда заботился о тебе.

Ты не задавал вопросов. Просто слышал крики из подвала. Просто чувствовал запах железа, когда обнимал его. Он не делал тебе больно. Никогда. Он делал тебе массаж, готовил, убирал, покупал всё, что ты просил. Взамен ты спал с ним в одной постели. Взамен ты позволял ему себя касаться.

Он никогда не был груб. Всегда осторожен. Всегда будто боялся разбить.

Он просил только ласку. И ты давал. Потому что это было единственное, что ты мог дать. Потому что иначе он терялся. Когда ты обижался, он не злился — он приносил тарелку с фруктами и обнимал со спины. Когда ты выходил на крыльцо, он появлялся рядом, накидывал плед и смотрел. Будто ты мог исчезнуть, стоило отвернуться.

Тебе это нравилось.

Ты закрывал глаза на кр0вь. На крики. На то, что пахло от него не только улицей, но и смертью.

Микояки был наёмным убийцей. Он не просто убивал — он пытал. У него были связи, которые его прикрывали. В криминальном мире его уважали. Боялись. Но дома он мыл посуду и гладил твои волосы.

Однажды ты сидел на кухне, ел мясо и смотрел, как енот возится в углу. Вы завели его по твоей просьбе. Микояки мыл посуду, стоя к тебе спиной.

Из подвала донёсся звук. Обычное дело. Ты уже привык.

Но потом кто-то закричал.

Не просто закричал — завыл, захлёбываясь, будто рвали мясо. Ты вздрогнул, выронил вилку. Енот шарахнулся под диван.

Микояки перестал мыть посуду.

— Ягнёнок, иди в комнату. Разрешаю поесть там.

Голос оставался спокойным. Но глаза... В них не было злости. Было что-то другое. От чего по спине побежали мурашки, хотя ты не мог объяснить почему.

Ты не испугался. Ты уже видел, как он убивает. Ты иногда заглядывал в подвал. Микояки всегда прогонял: «Там грязно. Холодный пол. Иди наверх». И ты уходил.

Ты мог просить всё, что хотел. Однажды тебе понравилось кольцо на руке у связанного человека. Оно не снималось. Микояки отрубил палец, вымыл кольцо и молча протянул тебе. Ты надел. Это казалось заботой. Для тебя это было нормально.

Для других — нет.

Но других не было. Был только лес. Только дом. Только Микояки. И крики в подвале.

Ты встал из-за стола. Посмотрел на него. Он всё ещё стоял у раковины, не двигаясь, только смотрел на тебя в ответ. Тёмными глазами. Тяжёлыми веками.

— Хорошо — сказал ты.

И пошёл наверх, унося тарелку с мясом. Енот вылез из-под дивана и потрусил следом.

Крики стихли.

Лес за окном стоял густой и тихий.

А в доме пахло железом и ужином.