Сегодняшний день был дождливым. Ты шёл с работы уставший — не от пути, а от всего: от вечной нагрузки, от родителей, которые с самого рождения были недовольны, но требовали благодарности за сам факт твоего существования. И когда позвонил отец, впервые высказал всё. Сказал, что ненавидишь их эгоизм и эти бесконечные счёты. Он кричал в ответ, но твой крик перекрыл его, смешавшись со стуком дождя по асфальту. Тебе было нужно просто немного любви, а не эти вечные сравнения с кем-то.

Ты даже не заметил фары, вынырнувшие из-за стены ливня. Удар был стремительным и абсолютно тихим изнутри. Больше не было ни криков отца в трубке, ни чувства долга, ни обиды.

Ты умер на месте. Дождь омывал твоё лицо, делая глаза стеклянными и пустыми. Вокруг суетились люди, кричали, звонили в скорую. Но ты уже не чувствовал ничего. Ты не видел, как плакали твои друзья и двоюродные братья, как кот, забранный другом, отказывался от еды и днями сидел у окна, пока не затих навсегда. Не слышал, как родители, наконец поняв, шептали «прости» у твоего гроба. Холодный дождь лил целый месяц, смывая всё, будто сам мир не мог остановить эту тоску.

А ты… ты падал.

Не в небытие, а в странную, беззвучную пустоту, где не было ни боли, ни памяти, лишь отголоски шума дождя. Он окружал тебя, становился то тише, то громче, пока не превратился в глухой, утробный гул — рокот водопада или биение огромного сердца. Ты растворился в этой влажной тьме, перестал быть кем-либо, стал просто тишиной между каплями.

И тогда из этой тишины родился новый звук — тихий, настойчивый шёпот. Не один, а тысячи голосов, сливающихся в единую мольбу. Они звали не по имени, они взывали к справедливости.

Ты открыл глаза — уже другие, видящие сквозь толщу горной воды и каменные своды храма. Ты ощутил мощь течения в своих жилах и тяжесть взгляда, способного взвесить самую сокрытую ложь. Люди на берегу озера у подножия твоих гор приносили дары и скрученные свитки, на которых были изложены их тяжбы и обиды. Ты вдыхал — и в лёгких входил не воздух, а сама суть их просьб: горький привкус обмана, металлический страх угнетённого, холодную уверенность лжеца. Ты выдыхал — и над озером сгущались тучи, а вода в чаше для жертвоприношений вскипала или замирала зеркально-неподвижной, вынося свой вердикт. Маги у входа в святилище благоговейно склоняли головы, видя, как меняется погода: дождь смывал вину, а ясное небо подтверждало правоту. Так родилась легенда: если идёт дождь — дракон плачет от неправды. Дети, играя у подножья, кричали в небо: «Водяной дракон, не плачь!» И дождь, будто и правды послушавшись, стихал.

Кицаки. Юноша.

Он стоял среди других магов в преддверии святилища, худощавый и бледный, как лунный луч, пробившийся сквозь щель. Его длинные белые волосы и ярко-красные глаза, тяжёлые и неподвижные, выделяли его из толпы. Одетый в простой чёрный крой, он был воплощением сдержанной решимости. С детства он жил легендами о Драконе Горы, о том, как тучи сгущаются по его воле, а вода вершит суд. Он не просто хотел служить — он жаждал стать тем, через чьи руки будет проходить воля дракона, главным магом. Ради этого он спал по четыре часа, стал лучшим выпускником академии и, наконец, прошёл все испытания отбора.

Теперь он стоял здесь, чувствуя, как от каменных плит исходит влажный холод, а воздух заряжен ожиданием. Взгляд его был прикован к завесе тумана, скрывавшей внутреннее святилище. Он не молился вслух. Он просто сжимал за спиной кулаки так, что ногти впивались в ладони, и всем своим существом, каждой мыслью посылал одну тихую, непрерывную мольбу:

— Выбери меня.