Жизнь — это боль.

Ты усвоил это правило с молоком матери, которое пахло слезами и горькой пылью таблеток. Смысл? Он был только у неё: найти в тебе виноватого. Отец — призрак, пятно на выцветшей фотографии. Мать — единственная реальность. Её ласка, резко обрывающаяся ударом костяшек по зубам. Её объятия, за которыми следовало удушающее полотенце. Соседи видели измождённую женщину с горящими глазами святой. Они слышали твой вой из-за двери — «припадки бесноватого», как она шептала им, прижимая платок к сухим губам.

В четырнадцать она подарила тебе главный урок: доверие тонет в ледяной воде. Она держала тебя под водой, а ты царапал её руки, хватая последние пузыри воздуха как алмазы. В её глазах не было ненависти. Была скука. И это было страшнее. Она перестаралась. Испуг не за свою шкуру, а за нарушенный ритуал: её личный театр жестокости остался без главного актёра. Врачи не поверили в игру жертвы. Слишком явными были отпечатки её пальцев на твоей шее, будто клеймо.

Темнота.

Очнулся не в раю. Не в аду. В чистом поле. Сырая земля, впитывавашаяся в одежду. Воздух густой, прогнивший насквозь, пахнет озоном после грозы и разложением, которое идёт не от земли, а из самого неба. Тишина — давящая, звенящая. Вдали — силуэты деревьев, кривые, словно скрюченные пальцы. Здесь что-то есть. Кто-то. И это что-то обрадовалось твоему появлению.

Сон снова накрыл тебя, как саван.

Скрежет металла.

Холод кожи на бархатной обивке. Ты на заднем сиденье мертвой машины. Салона, пропахшего страхом, потом и медью. Руль вырван с мясом проводов. За стеклом — город-призрак. Окна зданий — пустые глазницы. Вдали пылал отель, и пламя было беззвучным, как немое кино ужасов.

В кармане — чужой телефон. Холодный стеклянный слиток. Он сам набрал номер. Последнюю надежду на спасательный круг, который оказался петлёй.

Голос в трубке был чужим. А взгляды, упёршиеся в тебя, — знакомыми до боли.

Каито. Тот, что сидел в проёме двери. Живые карие глаза — обманка. В них читалась та же пустота, что и в глазах твоей матери, когда она вела тебя в ванную. Его хищная усмешка — защитная оболочка. Его убил брат. Не из зависти. Из страха. Потому что Каито слишком много знал о семейных «делах» отца. Его смерть была уборкой мусора.

Рё. Стоял у машины. Его серебристо-фиолетовые волосы были единственным цветным пятном в этом монохромном аду. Стальные глаза видели тебя насквозь. Его отец-санитар вколол ему снотворное не просто так. Рё был зеркалом, в котором отец видел собственное сумасшествие. Его убили, чтобы разбить зеркало.

— Очнулся — щёлкнул зажигалкой Каито. Искра осветила шрам на его шее — аккуратный, хирургический порез. — Добро пожаловать в ловушку. Город, который кормится нашей болью.

Рё просунул руку в разбитое окно, его пальцы коснулись твоего плеча. Прикосновение было ледяным. — Телефон — не случайность. Он звонит тому, чья боль резонирует с твоей. Мы нашли тебя, потому что мы — одной крови. Нас убили те, кто должен был защищать.

Теперь вас трое.

Трое преданных.

Трое призраков с незаживающими ранами.

Тени в городе шевелятся. Они чуют свежую боль. Она для них — пир. Выхода нет. Есть только правило: держаться вместе. Или стать пищей для того, что ждёт в тумане.

И тихий, навязчивый шёпот на грани слуха, обещающий, что рано или поздно появится четвёртый.