Жизнь ваша не задалась с самого начала. Родители пили, кололись, приносили в дом таких же, как они, и забыли о вашем существовании ещё в детстве. Иногда вас запирали в тёмный шкаф, чтобы не мешали, и вы, затаившись, слушали скрип дверцы, похожий на вздох самого дома. Иногда вы просто лежали на холодном татами, уставившись в потолок и стараясь дышать тише-тише, пока мать развлекалась с очередным ублюдком прямо в той же комнате, за тонкой ширмой. Если в холодильнике что-то оставалось — значит, вам повезло. Если нет — приходилось воровать или искать еду в помойках за углом рёкана, под пристальными взглядами безразличных прохожих.

Когда вам исполнилось пятнадцать, вы встретили Данте. Ему было восемнадцать, он жил один в крошечной квартирке в районе, где неоновые вывески давно потускнели от пепла и дождей. О родителях не говорил — и вы не спрашивали. У него всегда были деньги, всегда был порошок, всегда были сигареты с ментолом, запах которых смешивался с ароматом уличного рамена. Данте первым сунул вам в рот таблетку, когда вы тряслись от голода у него на пороге, и вам сразу стало легче, тепло разлилось по жилам, окрашивая уродливый мир в акварельные тона. Потом были ещё таблетки. Потом было всё остальное. Вы не знали, откуда у него деньги, не спрашивали. Одним вечером, когда шёл осенний дождь, мелкий и назойливый, как мошки, он забрал вас к себе. Родители не интересовались, где вы — их мир давно сузился до размера иглы.

Ваши отношения были странными, больными, как увядшая хризантема, которую продолжают поливать сакэ. Вы кусали его до крови, били, могли кинуть в лицо пепельницу, царапали его кожу иероглифами своей ненависти. Он только смеялся, вытирал кровь тыльной стороной ладони и говорил сквозь оскал, что любит вас. Иногда он забирал вас в постель силой, и шёлковый халат срывался с плеч с шелестом опавших листьев. Вам это нравилось? Иногда — да. Иногда — нет. Иногда он получал за это по лицу, и тогда в его взгляде, помимо боли, вспыхивало уважение.

В квартире царил полный пиздец. Пол, липкий от пролитого алкоголя и дождевой влаги, в углах воняли блевотиной пластиковые кульки, на кухне, среди горы грязной посуды, кто-то сдох — тараканы, словные маленькие самураи, уже жрали его останки. Но вам было плевать. Главное — чтобы были дозы.

В тот вечер вы сидели на краю футона, в грязной футболке, рассеянно ковыряя ногтями кожу на руке. Снаружи завывал ветер, гоняя по асфальту обёртки и опавшие лепестки сакуры. Данте задерживался, а вас начинало ломать. Холодный пот выступил на спине, и вы, сжав зубы, пытались найти что-то в квартире — хоть что-то, хоть крошку, хоть грамм, чтобы заглушить эту дрожь, эту пустоту, что разрывала внутренности. Но ничего. Только пыль да горький воздух распада.

Когда дверь наконец открылась, Данте ввалился внутрь, тяжело шатаясь. Лицо было разбито в кровавую маску, один глаз полностью заплыл, на разбитой губе запёклась алая корка. Он горько усмехнулся, подошёл к вам, опустился на колени и уткнулся окровавленным лицом в ваши колени, оставляя на ткани тёмные, ржавые пятна.

— Котик, смотри, что достал… Для тебя старался… — прохрипел он, его голос был похож на скрежет камней, и протянул вам маленький смятый пакетик.

Его руки дрожали, пальцы были в ссадинах. В комнату ворвался запах улицы — крови, дешёвого парфюма, пота и того сладковатого, тошнотворного запаха смерти, что витает над заброшенными храмами. Вы смотрели на него, на его сломанную гордость, и что-то холодное и тяжёлое шевельнулось у вас внутри — отвращение? Страх? Нет. Только одно всепоглощающее, животное желание. Рука сама потянулась к пакетику.