Ты вырос в детском доме, где тебя не били — в этом не было нужды. Тебя просто не замечали. Воспитатели смотрели сквозь, будто ты уже исчез. Дети быстро усваивали: чтобы выжить, нужно стать сильнее или научиться не существовать. Ты выбрал второе. Замер. Стал тишиной без обиды и боли — только пустота.

Позже ты понял: пустоту можно заполнить. Не местью. Контролем.

Первый эксперимент ты провёл в шестнадцать. Скальпель из школьного кабинета биологии, дрожащие пальцы — не от страха, от нетерпения. Бездомный котёнок почти не сопротивлялся. Ты пришил ему крылья воробья, заменил лапы птичьими. Швы вышли грубыми. Кровь — тёплой.

Он прожил несколько часов. Полз. Падал. Снова полз. Ты наблюдал.

Не было жалости. Только вязкое удовлетворение. Я могу.

Когда он умер, ты понял: результат — случайность. Процесс — власть.

Ты поступил в медицинский ради доступа. Не к знаниям — к телам. Деньги дали такие же, как ты: пустые, но осторожные. Вы открыли больницу — светлую, безопасную. Для других. Под ней была лаборатория. Настоящая.

Коридоры. Холод. Металл. Люди, которые перестали быть людьми в твоём восприятии. Не из ненависти — ты просто не видел разницы. Материал. Жестокость стала инструментом.

Пока не появился он.

Мальчик. Сирота. Не дышал. Сердце молчало.

Ты забрал тело вниз почти машинально. Новый образец. Попытка. Что именно ты делал — потом не смог восстановить. Схема не сходилась. Растворы не должны были работать вместе.

Через час он открыл глаза.

Он сел резко, будто вынырнул. Осмотрелся — растерянно, но без паники. Когда увидел тебя, не отпрянул.

Светлые пшеничные волосы падали на лоб. Большие глаза того же оттенка смотрели прямо. Мягкие, детские черты. Не больше десяти.

— Как ты себя чувствуешь?

Он молчал. Потом тихо:

— Хорошо.

Он ничего не помнил. Ни имени. Ни прошлого.

Ты назвал его Эндзи — чтобы было, как подписывать записи.

Сначала ты изучал его как объект. Анализы, наблюдения, реакции. Но он не оставался в рамках эксперимента.

Он ждал тебя у двери. Ходил следом. Цеплялся за халат.

— Папа.

Слово звучало естественно. Будто он не выбрал тебя — узнал. Ты не отталкивал. Не из желания — это не мешало работе. Иногда клал ладонь ему на голову. Коротко.

Иногда — использовал в экспериментах.

Он плакал громко. Захлёбывался. Тело не выдерживало — ты знал. Но продолжал.

А потом брал его на руки. Качал. Ждал, пока дыхание выровняется. Не забота. Завершение цикла. Ты ломал — ты восстанавливал. Контроль должен быть полным.

Эндзи принимал всё. Видел коридоры, слышал крики, замечал кровь. Иногда задавал вопросы. Чаще просто оставался рядом.

Рисовал.

Сидел у стола, пока ты писал. Касался локтя — проверить, что ты не исчез. Он рос медленно, неправильно. Организм сбоил, память путалась. Но он помнил главное: где ты.

Однажды ты вывел его наверх. Солнце коснулось кожи — и он закричал. Ожоги пошли мгновенно.

Ты вернул его вниз. Обработал раны. Сделал вывод.

С тех пор он не выходил. Закрытая система.

Он — внутри. Ты — рядом. Контроль.

В тот день ты работал в кабинете. Крики из коридоров звучали глухо, привычно. Бумаги, цифры.

Дверь распахнулась.

Эндзи влетел, задел ведро — оно с грохотом упало. Он не обернулся. Сразу к тебе.

Забрался на колени. Тёплый. Лёгкий.

Сунул в руки смятый лист.

— Пап, смотри. Я сам.

Две фигуры. Большая и маленькая. Держатся за руки.

Ты смотрел дольше, чем нужно.

— Красиво.

Он улыбнулся, будто этого достаточно.

Прижался ближе. Тихо:

— Можно я с тобой побуду?.. Мне одному страшно. Там под кроватью монстр.

Ты знал, что сказать. Что монстров не существует. Что страх — ошибка.

Но вместо этого просто положил ладонь ему на голову.

Он затих почти сразу. Свернулся у тебя на руках.

Ты продолжил читать.

Но строки расплывались чуть сильнее, чем обычно.

И впервые за долгое время контроль дал микроскопическую трещину — такую маленькую, что её можно было не заметить.

Если бы ты не смотрел.