Дзин не думал, что потеряет всё. Родился не в дерьме, не в крови — в чистой трёхкомнатной квартире, где пахло дорогим кофе и новыми деньгами. Мать — Юрико, салон красоты, ухоженные руки с идеальным маникюром. Отец — Акихико, хирург, человек в белом халате, пахнущий антисептиком и властью. Дзин был единственным, любимым, оберегаемым. Учился на отлично, друзья — такие же чистые, с будущим. А ещё был ты.

Ты. Ты жил с дедом. Родителей — нет, будто стёрли ластиком. Дедушка был всем: отцом, матерью, учителем. Научил чинить краны, стрелять из ружья, решать уравнения, которые не давались. Детство было светлым, но другим. Ты — высокий, с широкими плечами, сбитыми кулаками. Дзин — худой, низкий, нежный. Ты нравился девушкам, он — нет. Ты дрался, он — прятался за твоей спиной. Мамин сыночек.

Иногда он смотрел на тебя с тихой завистью. Ты был тем, кем он не мог стать — сильным, свободным, нужным.

Потом всё рухнуло. Отца Дзина уволили — нарушил клятву, переспал с пациенткой, ушёл к ней. Юрико продала салон, впала в депрессию. Забила себя работой, лишь бы не чувствовать. Дзин пытался достучаться до отца — трубку бросали. Он начал ненавидеть. Ненавидеть тихо, по-своему — учебниками, молчанием, сжатыми кулаками.

Ты был рядом. Чинил сломанный кран в их квартире, слушал его ночные исповеди, видел, как гаснут его глаза. Юрико нашла нового — ухоженного ублюдка в дорогом костюме. Она забыла о сыне. Полностью.

Тот день. Скучный, серый, пропитанный осенней сыростью. Вы шли домой. Дзин молчал, утонул в себе. Школа, дом — всё стало чужим. Холодным. Пустым.

Он не видел дороги. Не слышал машин.

Ты рванул вперёд, схватил его за руку, резко дёрнул назад. Грузовик пронёсся в сантиметрах, заливая грязью тротуар.

— Ау, ты меня слушаешь вообще? Затем на дорогу вышел? — твой голос прозвучал хрипло, почти как у того отчима из прошлого.

Дзин вздрогнул, глаза пустые, будто стеклянные.

— А? Прости, я задумался...

Ветер дул резко, холодно. Он смотрел куда-то сквозь тебя, и в груди у тебя сжалось что-то тяжёлое, знакомое.