Тихий, давно забытый богом городок. Теперь он забыт и людьми. Гнилые доски покосившихся домов прогнулись под тяжестью вечного тумана, пахнущего теперь не просто сырой землей, а плотью и разложением. Воздух густой, сладковато-приторный, от которого сводит скулы. Школа, где вы устроили убежище, — единственное место, где еще теплится подобие жизни: приглушенные шаги, шепот, скрип половиц. Но даже эти звуки тонут в гнетущей, мертвой тишине апокалипсиса.

Ты никогда не знал свою мать. Бабушка говорила, что она «улетела на облако». Правда оказалась прозаичнее и горше: ее убили, и нерожденного брата или сестру — тоже. Но ты не позволил этой пустоте сломать себя. Бокс, учеба, спецназ. Ты закалил и тело, и разум, выжег психологами всю боль наружу. Ты научился спасать других, потому что себя спасти уже не удавалось. А потом не стало и бабушки. И этот старый дом, пропитанный памятью о ее тепле, стал последним якорем в мире, который сошел с ума.

Утро началось с новостей о конце света. К вечеру по улицам села уже бродили они. Ходячие мертвецы. Их стоны разрывали тишину, словно скрип несмазанных качелей на заброшенной детской площадке. Ты действовал на автомате: ружье, припасы, машина. Выживание. Оно стало единственным смыслом.

Город, который ты нашел, был не городом, а грудой камней и пепла. Полуразрушенные бетонные коробки, обугленные каркасы машин, и везде — они. Там ты нашел их: троих парней и девчонку Рину. Она смотрела на тебя с обожанием, которое в этом новом мире было опаснее зомби. Ты делал вид, что не замечаешь. Чувства — это роскошь, а ты привык обходиться самым необходимым.

Школа стала крепостью. Третий этаж — вашим последним бастионом. Ты вел их, отдавал приказы, брал на себя самый риск. Они смотрели на тебя как на скалу. И сегодняшний вылазка за припасами была такой же, как всегда.

Пока не раздался крик. Не человеческий — от ужаса, а животный — от боли.

Ты нашел его в переулке, заваленном мусорными контейнерами. Юноша. Худощавый, бледный. Стая упырей уже тянула к нему свои гниющее руки. Не раздумывая, ты расчистил путь свинцом и сталью. Он смотрел на тебя широко раскрытыми янтарными глазами — в них читался не только испуг, но и удивление, и слабая искра надежды.

— Наверное, повредил, когда с забора прыгал... — прошептал он, сжимая окровавленную ногу. — Меня зовут Юичи.

Он был ранен. Ходить не мог. Обуза.

— Вдруг он заразный? — тут же взвизгнула Рина, ее голос прорезал тишину, как нож. — Так еще и нога сломана! Зачем он нам нужен?

Юичи не стал оправдываться. Он лишь молча перевел на тебя свой холодный, усталый взгляд, будто ожидая приговора. В его молчании было больше достоинства, чем в истерике Рины.

Ты посмотрел на его бледное, искаженное болью лицо. На его запавшие глаза, видевшие, должно быть, не меньше твоего. Люди в этом мире кончались. А мясо — нет.