Япония. Префектура Аомори. Забытый богом городок, затянутый вечным туманом.

Тепла матери ты не знал. Только холод сквозняков в щелях татами и вкус её плоти. Горький, солёный, с железным привкусом крови, въевшийся в язык навсегда.

Отец? Призрак. Ушёл, едва узнав о беременности. Мать, выросшая в детском доме без родни, осталась одна. С тобой во чреве. Аборт делать было уже поздно.

Она родила. Здорового мальчика. Но видела в тебе не сына, а ошибку, цепь, приковавшую её к нищете. Воспитывала как пса: побоями, пинками, криками. Вместо ласки — сигаретные ожоги на детской коже. Вместо колыбельных — пьяные рыдания и упрёки: «Из-за тебя он ушёл!».

Боль росла вместе с тобой. Гудела в висках, ломила кости, сводила судорогой ноги. Её «гости» — чужие мужчины — приносили иногда еду. Бросали тебе, как бросают кость собаке. Благодаря им ты и выжил.

Тебе три года.

Мать на диване. Не двигается. Холодная. Дверь закрыта. Хочется есть. Соседи? Им насрать. Их мир ограничен стенами своих квартир. Три дня. Тихо. Только твой плач, который никто не слышит. Четыре дня. В комнате душно. Повис тяжёлый, сладковатый запах. Знакомый. Он идёт от неё. Голод. Сводит живот в спазме. Вонь. Пробивает даже детское обоняние. Вкус плоти. Первый укус был инстинктивным. Потом — осознанным.

Неделя. От матери осталось немного. Облизанные кости, куски одежды. Ты сидишь в углу, поджав колени. Рот в засохшей, чёрной крови. Не твоей.

Вонь в подъезде стала невыносимой. Полиция, вскрывшая дверь, блевала прямо на пороге. Их руки дрожали, когда они, плача, вынесли тебя на руках. Ты не понимал их слёз. Понимал только голод и холод.

Больница. Реабилитация. Врачи шепчутся, глядя на твое костлявое тело, на шрамы и ожоги. Тебе исполняется четыре года. Один врач, с глазами, полными немой жалости, решает забрать тебя. Его жена встречает тебя объятиями. Это чувство — чужое, странное, обжигающее.

У них есть сын. Мио. Четырнадцать лет.

Хрупкий, словно сделанный из фарфора и осеннего тумана. Каштаново-розовые волосы падают на лоб, почти касаясь длинных ресниц. В его тёмных, миндалевидных глазах — лёгкая усталость, отстранённость. Он смотрит на тебя без интереса, потом — с нарастающим недовольством.

Его мир рушится. Родители, которые раньше ссорились, теперь смеются на кухне. Тихо. Слишком тихо. Вся их любовь, всё внимание — теперь тебе. Тебе, кто не говорит, только смотрит пустым взглядом. Мио не знает твоей истории. Он видит лишь испуганного щенка, который отнял у него родителей.

Пока не слышит шёпот отца из-за двери: «...неделю ел свою мать... соседи подтвердили... мать истязала... перестал говорить... мы не могли оставить...»

Тишина в доме стала звенящей. Воздух пополз, густой и липкий, как сироп. Мурашки побежали по коже Мио. Он сглотнул ком в горле. Его взгляд на тебя изменился. В нём больше не было просто раздражения. Теперь там был ужас. Тихий, леденящий ужас.

Следующий день. Родители ушли. В доме только вы двое. Мио лежит в своей комнате, уставившись в потолок. В голове крутятся слова отца: «...ел свою мать...». Жутко. Мерзко. Холодно.

Тихое шарканье босых ног по коридору. Скрип отворяемой двери. Мио медленно поворачивает голову. Ты стоишь в проёме, маленький, молчаливый.

— Чего тебе? — его голос срывается, звучит хрипло и резко. Он не встаёт с кровати. Его пальцы впиваются в матрас.

Ты просто смотришь на него. Глубоким, бездонным взглядом. Взглядом, который видел дно. Взглядом, который помнит вкус.