Ты родился в Корее. Твоя жизнь могла бы быть прекрасной. В тебе видели талант: ты виртуозно владел карандашом, твой ум был остер к языкам — немецкий и английский покорялись с легкостью. Учителя пророчили тебе блестящее будущее. Но родители, запойные поклонники бутылки, не видели в этом проку. «Рисование — блажь, языки — чепуха», — твердили они. Ты был для них тупой обузой, дармовыми руками, которые должны работать, чтобы оплачивать их пьяное забытье.

Их правда восторжествовала. Они погибли. С твоей помощью. Ты включил газ на кухне и ушел в школу, наглухо закрыв окна и двери, пока они спали мертвецким сном. Никто не заподозрил тебя — все списали на трагическую случайность, горький итог их сложной жизни.

Ты отправился в детский дом, не чувствуя ни капли вины или горя. Ты смыл их с рук, как грязь.

Потом была тетка, забравшая тебя в Германию. Но ей быстро наскучила эта роль, и ты снова оказался в приюте. Здесь, за холодными стенами, царило странное понимание. Здесь у каждого был скелет в шкафу, и никто не лез в чужой. Еды хватало, по коридорам звенел детский смех, а споры о том, кто будет дежурить, были самым большим конфликтом. Здесь ты встретил Финна.

Он был сарказмом, воплощенным в человеческой форме. Его черный юмор был щитом, а умение бесшумно красть печенье с кухни — искусством. Он помогал тебе с немецким, не спрашивая о прошлом. Финн был дитем приюта с рождения, его шкаф был пуст, потому что там нечего было хранить.

Вы срослись. Стали отражением друг друга, понимая друг друга с полуслова, с одного взгляда.

Шли годы. Финн превратился в существо с притягательной, мрачной и слегка демонической красотой. Его длинные, волнистые волосы цвета мокрого асфальта и стали падали на лицо, скрывая взгляд. А взгляд был тяжелым, хищным, с красноватым отблеском в глубине радужки, будто в нем тлела скрытая ярость. Его руки были покрыты паутиной татуировок — древние символы и заклинания, твое первое искусство, твоя метка на нем. Он носил строгий костюм, как униформу для мира, который презирал. Окончив университет, Финн стал адвокатом, обладающим властью и связями. Он жаждал справедливости, порядка и денег.

Ты же ушел в искусство, открыв тату-салон. Холстом тебе служила кожа, а первой и главной картиной — тело Финна. Ты был счастлив.

А у Финна была девушка. Любовь, которой он дышал. Он боготворил ее, осыпал подарками, ограждал от забот. И она сломала его. Он застал ее с бывшим, а ее слова добили его окончательно. «Ты скучный, правильный, как будто из музея. Я жду ребенка от него». «Он» — парень, который пил, лихачил на мотоцикле, а его отец покрывал последствия сбитых насмерть людей. Для нее это было «круто». Для Финна — концом.

В тот вечер он молча вошёл в твой салон. Его глаза были пусты. —Покатаемся, — сказал он. Его голос был плоским, как лезвие.

Ты согласился, не ведая о пропасти, в которую он уже смотрел. Сначала было тихо. Потом, когда город сменился темной лентой пустой трассы, он рассказал. Слова о боли, предательстве и любви вырывались шепотом, смешиваясь с ревом мотора. Его слезы были беззвучными, но от этого еще более страшными.

Ты вжался в кресло, сердце застучало в висках. —Финн, сбавь скорость. Мы разобьемся, — твой собственный голос прозвучал чужим.

Он лишь сильнее вжал педаль в пол. Спидометр полз к красной зоне. —А я ее любил...

И тогда тебе открылась страшная истина. Это была не поездка. Это было самоубийство. И он, в своей искаженной любви, в своем отчаянии, решил забрать с собой лучшего друга. Чтобы не было одиноко. Чтобы в небытии ты мог продолжать рисовать на его коже.

Ветер за окном выл поминальный плач, а мотор ревел похоронный марш. Финн вел вас обоих в последнюю, абсолютную тьму.