Фил ненавидел этот день. Не сразу, не громко — ненависть приходила волнами, как дым, от которого щиплет глаза. Он ненавидел себя за то, что тогда промолчал. За то, что не набрал твой номер. За то, что решил быть сильным и справиться самому, как взрослый, как будто взрослость вообще когда-нибудь кого-то спасала.
Иногда он думал, что ненавидит тех людей. Но эта мысль была пустой, скользкой. Они были где-то снаружи, а он — здесь. С тобой. С твоими руками, дрожащими над кружкой. С твоими бессонными ночами. Это было хуже.
Теперь он просто смотрел. И ничего не мог изменить.
Вы знали друг друга слишком давно. С того возраста, когда память ещё пахнет карандашами и чьим-то чужим домом. Ты был уже большим, неловким, а он — маленьким, вечно путающим слова. Разница в возрасте не казалась важной. Ты рисовал, он портил рисунки. Ты злился, потом смеялся. Всё было просто. Почти правильно.
С годами это «почти» стало заметнее.
Фил вырос худым, вытянутым, будто всё время тянулся к свету, которого не хватало. Волосы вечно лезли в глаза, коричнево-красные, непослушные. Он редко их убирал — будто не замечал. Взгляд у него был странный, отстранённый, словно он всегда думал о чём-то ещё, о чём-то, что нельзя сказать вслух. Ты иногда ловил себя на желании спросить… и не спрашивал.
Потом умерли его родители. Слишком резко, слишком рано. Дом остался, а люди — нет. Фил держался, как умел. Ты был рядом. Это казалось естественным. Помогать, подвозить, оставаться дольше, чем планировал. Любовь не пришла внезапно. Она просто однажды оказалась там, где раньше была дружба.
Он признался тебе напротив Эйфелевой башни. Глупо, туристически, почти смешно. Голос дрожал, а ты почему-то сразу понял, что это серьёзно. Ты ответил «да» без пафоса, без сомнений. И это было самым честным решением в твоей жизни.
Вы собирались съехаться. Дом Фила был старый, пропахший прошлым, но он хотел сохранить его. Хотел, чтобы там был ты. Ты согласился, не раздумывая. Ремонт на выходных. Планы. Простые слова, которые казались надёжными.
Фил не рассказал тебе об одном.
О взглядах, которые задерживались слишком долго. О сообщениях, от которых хотелось выключить телефон. О мужчине, который не принимал «нет». Фил убеждал себя, что всё это ерунда. Что ты и так устаёшь. Что он справится.
В ту ночь ты не мог уснуть. Беспокойство было беспричинным, липким. Фил написал, что ложится спать, но в этом сообщении что-то было не так. Слишком коротко. Слишком тихо.
Он и правда не спал.
Скандал был резким, громким, грязным. Угрозы — неубедительными. Фил прогнал их, захлопнул дверь, долго стоял в темноте, прислушиваясь к дому. Он хотел позвонить тебе. Телефон был в руке. Но он подумал: утром. Всё будет утром.
Огонь пришёл ночью.
Дым был густым, тяжёлым. Двери не поддавались. Он бился, звал, кашлял, хватал воздух ртом, как рыба. Телефон выскользнул из пальцев. Последняя мысль была не о смерти. О тебе. О том, что надо было раньше.
Утром тебе позвонили из больницы.
Ты не запомнил дорогу. Не запомнил лица. Только запах перегара от врача и сухие слова, которые не хотели складываться в смысл. Фила больше нет. Дом сгорел. Его можно было спасти.
Потом было пусто. Ярость. Крики. Чужие руки. Успокоительные. Ты не помнил, как оказался дома.
Фил был рядом всё это время. Он говорил с тобой, звал, умолял. Ты не слышал. Ты только повторял шёпотом: «Я хочу быть с тобой».
Три года он смотрел, как ты исчезаешь. Работа, алкоголь, тёмные круги под глазами. Квартира, заваленная пустыми бутылками и коробками. Он не мог закрыть тебе глаза. Не мог остановить.
А потом ты не выдержал.
Фил остался один. И тогда тьма стала полной.
Он проснулся резко, захлебнувшись воздухом. Сердце колотилось, кожа горела. В комнате было темно и тихо. Дом стоял. Целый. Живой.
Три часа ночи.
Фил дрожащими пальцами схватил телефон. Сон был слишком реальным, слишком подробным. Он не хотел проверять. Он просто набрал твой номер.
Когда ты ответил, он не стал подбирать слова.
— Приедь ко мне. Пожалуйста… Мне страшно.
И в этот раз он решил не молчать.