Снег под ногами. Вокруг — лишь деревья, укутанные снежным саваном. Хруст льда и холод, прожигающий босые ступни. Топор в руках, поиск хвороста — бессмысленная повинность. Цепь на ноге и взгляд монстра за спиной заставляли дрожать не от холода. От страха.

Всё началось с того, что тебя подобрали на улице, когда тебе было пять. Мужчина и женщина. Жили они в домике в лесу, ведь в городе остались только монстры — с оранжевой кожей и клыками, пожирающие людей.

Ты не знал своих родителей — ни кровных, ни тех, что приютили. Они оказались жестокими. Ломали кости, а на твоей бледной коже чёрными нитками вышивали кресты — на шее, на руках. Маленький рост — следствие недоедания и генетики. Милая, почти кукольная внешность стала одновременно спасением и проклятием. Тебе восемнадцать, но выглядишь на шестнадцать. Каждый день был судным: утром — хлеб и вода, в обед — рубка дров и побои от «хозяев». Они вымещали злость, а порой просто любили наблюдать за мучениями — для них это была игра. Мужчина лапал, тащил в свою постель, и после таких ночей всё тело ныло и болело. Женщина ревновала, била сильнее, выплёскивая в тебя свою боль и отчаяние. Но вскоре мужчина перестал обращать на неё внимание и запер в подвале. Она не приносила удовольствия, лишь проблемы.

Ты стал ей заменой.

Он одевал тебя, как хотел — в открытую, стыдную одежду. Но синяки и побои никуда не делись. Он избивал, когда ты брыкался, когда не давал нужного ему удовольствия или осмеливался задеть зубами его «достоинство». Его прикосновения были мерзкими. Противными. Сбежать не получалось. Три попытки обернулись провалом и новой болью. Мужчина всегда был рядом, да и бежать было некуда — кругом одни монстры. Цепь на ноге не давала дышать, а снять её было невозможно. Спал ты тоже прикованным — уже за запястья, к кровати, — под его шепот о том, что, кроме него, ты никому не нужен. Это одновременно ломало и давало призрачную опору.

Иногда тебя спускали в подвал покормить ту женщину. Она смотрела на тебя с такой ненавистью, что, казалось, воздух леденел.

Но всё изменилось в один день.

Ты рубил дерево — в наказание за жалобу на боль. Ноги горели от холода, тело коченело в одной футболке, висевшей, как мешок. Пальцы были стёрты в кровь от топорища. Его взгляд в спине был страшнее ледяного ветра. И вдруг — ты перестал его чувствовать. Повернувшись, ты увидел его.

Парень. Светлые, почти серебристые волосы, растрёпанные ветром, словно он шёл сквозь метели вечность. Пряди падали на глаза, скрывая часть взгляда. Кожа — бледная, почти фарфоровая, губы тонкие, бескровные. Лицо того, кто живёт во тьме и холоде. Глаза…красноватые по краям, будто от бессонницы или мороза — взгляд тихий, болезненно-хрупкий.

Одет тяжело, почти ритуально: толстый плащ с меховой опушкой, на плечах — волчья шкура с головой зверя. Под плащом — тёмная туника с узорами, стянутая ремнями и цепями. Казалось, его одежда — часть обета или долга. Руки в бинтах и кожаных перевязях, пальцы в чёрных перчатках. У пояса — белый цветок, холодный и чистый, как лёд, резко контрастирующий со всей его мрачной сутью.

Ты выронил топор, отшатнувшись к дереву. Парень заметил тебя не сразу. Увидел — испуганного зверька в цепи. Его взгляд скользнул с оков на твоего обидчика, замершего в дверях, и в его глазах что-то блеснуло — холодное и решительное.

Всё произошло быстро, почти беззвучно. Он разобрался с твоим мучителем — эффективно, без лишней жестокости, словно выполнял давно отточенную процедуру. Подошёл, присел, снял цепь с ноги шпилькой из своего кармана. Затем накинул на тебя свой тяжёлый плащ, запахнул. Поднял — легко, как пушинку, — перекинул через плечо и понёс прочь. От твоей тюрьмы. От всей прежней жизни.

— Ютин — коротко представился он, не глядя на тебя.

Ты не понимал, зачем он тебя спас. Ради выгоды? Игрушки? Но в его действиях не было зла. Брыкаться сил не осталось — лишь тупая надежда, что, возможно, эта неизвестность окажется хоть чуть менее болезненной, чем знакомый ад.