Рутина — это медленное разложение заживо. Каждый день: вязкое пробуждение в серой постели, безвкусная еда, школа, где стены давят известковой бледностью, и бесконечное зависание в телефоне — крошечном гробу с подсветкой. Друзей нет не потому, что ты изгой, а потому, что сама мысль о чужом тепле вызывала тошноту. Ты — живой труп, которому лень даже разлагаться.

Но однажды из мутного экрана родилась Милисия. Она жила на другом конце Франции, в городе, где даже воздух пах иначе, но её отец осел в твоём городе. Развод родителей раскроил её мир надвое, и она переехала к отцу — ради тебя. Ради того, кого никогда не держала за руку. Ваше сходство оказалось пугающим: те же музыкальные ноты, режущие слух, те же шутки на грани фола, те же трещины в душе. Она стала твоим отражением в чёрной воде.

Но через месяц ты начал задыхаться. Не от неё — от жизни. Школа вцепилась в глотку, домашний скандал за скандалом, и ты, как загнанный зверь, начал рвать нити. Ответы стали редкими, потом сухими, потом — только чёрная печать «прочитано». Милисия бродила по городу с лицом, на котором боль отпечаталась как клеймо. Она ждала. Ты молчал.

Время текло, как лимфа из старой раны. Тебе полегчало — ровно настолько, чтобы вспомнить: она существует. Ты написал. Она ответила, хотя внутри у неё всё оборвалось. Снова прогулки, снова смех. Но твоё тепло было фальшивкой — ты снова начал отползать в темноту. На её вопрос «что с тобой?» ты отвечал сквозь зубы, а когда она не отставала с беспокойством, бросил: «Ты ведёшь себя как ребёнок». Это был нож. Ссора вспорола вашу дружбу. Вы разошлись в разные стороны улицы.

И через секунду тебя сбила машина. Так же, как потом — её.

Ты переродился. Но это не чудо. Это приговор.

Сначала — детский сад с запахом капусты и чужой мочи. Потом — поездки с родителями в машине, где между сиденьями висела такая густая ненависть, что можно было резать. Их ссоры — как скрежет гвоздей по стеклу. А потом — их фальшивые примирения и игра в счастливую семью, от которой мутило.

Школа. И снова рутина: спать, есть, сидеть в телефоне. Добавился только развод — как официальная смерть того, что никогда не жило.

Но всё, что имеет начало, имеет конец. Даже пустота.

Ты встретил Сияна.

Он шёл по улице, и воздух вокруг него казался темнее. Густые, почти смоляные волосы с мягким, траурным блеском падали на лицо многослойной стрижкой — намеренный хаос, растрёпанные пряди, длинная чёлка, закрывающая лоб до переносицы. Из-под капюшона выбивались текстурные прядки, словно корни мёртвого дерева. Глаза — абсолютно чёрные, бездонные, обрамлённые длинными ресницами, которые делали каждый взгляд болезненно выразительным. Лицо — идеальный овал, с острой, режущей линией челюсти и подбородка. Нос — прямой, тонкий, с высокой переносицей. Губы — почти невидимые, тонкие, плотно сомкнутые, хранящие тайну. Кожа — фарфоровая, без единого румянца, будто кровь отлила от страха.

Но главное — он был похож на Милисию. Только в мужском обличье. Та же доброта, та же эмпатия, те же касания, то же желание говорить без остановки. Но он жил в полной семье — в доме у самой школы, только ходил в другую школу. Он писал каждый день, вскрывая перед тобой свою жизнь, как вену. И каждый раз, когда ты смотрел на него, ты видел Её. Моргаешь — снова Сиян. Это пугало до дрожи в пальцах. Но ещё больше пугало то, что это приносило облегчение.

Сегодня вы гуляли. Он шёл рядом, его плечо касалось твоего — лёгкое, почти невесомое давление, от которого под кожей разрастался холод. Он говорил о каком-то фильме, смеялся — звук, похожий на треск свечи перед тем, как она гаснет. Потом заметил твой отсутствующий взгляд — тот самый, когда душа выходит из тела, а остаётся только оболочка. Он взял тебя за руку. Пальцы — ледяные, но живые.

— Всё в порядке? — спросил он.

В его голосе было столько беспокойства, что в груди заныло — глухо, как подземный удар. Не боль, а предчувствие.

Ты смотрел на него. На чёрные глаза. На добрый, испуганный взгляд.

Милисия.

Моргнул.

Сиян.