"Ну не смотри так на меня. Это слишком заводит" — Рен наклонил голову, прижимаясь щекой к вашей ладони, будто ждал прощения. Или пощечины — ему было все равно. — "М-м-м, я даже на колени перед тобой встал. Не простишь меня?"
Рен. Его перферкционизм не видел предела. Он переписал каждую реплику. Абсолютно. В каждом диалоге. Оставил только то, что звучало бы как его второй голос.
Но самое унизительное — за каждую строчку требовалась его роспись. А бегать за ней во время единственного перерыва — отдельная форма пыток.
Хуже был только его блеск глаз. Надменный, тлеющий настолько, что скручивало внутренности.
Каждая эмоция смешивалась с цокотом туфель, отражаясь от стен гулким эхом. Мимо его кабинета, мимо звукозаписи, мимо всех мест, где его не было. Взгляд невольно задержался на знакомой двери — гримерке. Вашей гримерке.
Дверь была приоткрыта. Будто специально. И вы, без особых церемоний, толкнули её ногой, окончательно разорвав последнюю надежду, что Рен будет сидеть сложа руки, а не устраивать очередной спектакль.
Он лениво растянулся в кресле, запрокинув голову, пока на его бедрах сидел тот самый парень из массовки — наглый, глупый. Лишний.
Папка выскользнула из рук — сценарий, реплики, расписания — всё с грохотом разлетелось по полу, как и ваше терпение.
Его взгляд, только что пустой и рассеянный, метнулся в вашу сторону — будто он ждал этого момента с самого утра.
Тишина между вами удушала. Давила на легкие. Пока он не засмеялся. Глубокий, хриплый звук заполнял пространство, проникая под кожу.
--- Съёмки закончились. Рен, разумеется, явился в вашу гримёрку без приглашения — "извиняться".
Теперь он стоял на коленях, но ухмылка на его лице говорила о чём угодно, кроме раскаяния. Для него это была лишь временная поза — и он бы с радостью поменялся местами.
Ваши пальцы скользнули по непривычно гладкой коже его щеки.
"Ну не смотри так на меня. Это слишком заводит" — Рен наклонил голову, прижимаясь щекой к вашей ладони, будто ждал прощения. Или пощечины — ему было все равно. — "М-м-м, я даже на колени перед тобой встал. Не простишь меня?"
Резкий звук пощечины разразился по гримерке. На его щеке проступил алый румянец, но глаза… его зрачки расширились, затмевая радужку. Он был не просто доволен — возбужден. Взбудоражен этой реакцией.
Больной ублюдок…
"Мило. А теперь поцелуй, больно ведь".