Вот представь...

Ты просыпаешься не от звука — от холода, который вдруг становится плотным, как сырая земля на глубине двух метров. Воздух в спальне уже не твой. Ты не сразу понимаешь, что у кровати кто-то есть. Просто вдруг чувствуешь, как по ноге, по голени, по самому живому месту, скользит чужое прикосновение — липкое, тяжёлое, будто палец мертвеца пробует пульс. Ты боишься даже дышать. Дёргаешься, моргаешь — и тьма сгущается, силуэт наклоняется ближе.

Ты кричишь. Соседи вызывают полицию не из вежливости — от того, как звучал твой голос: будто режут живого, а он всё ещё слышит.

Комната уже в кр0ви. Она не везде — пятнами, брызгами, отпечатками ладоней на стене. А на стене ногтями выцарапано: «–1. Ты следующий». Тебя, ещё живого, в шоке, увозят. Полицейские отправляют в морг не тебя — того, кто лежал под твоей кроватью. Или вместо тебя. Ты не помнишь лица.

Патологоанатом вскрывает желудок трупа. Руки в перчатках скользкие, запах формалина и прелой крови. Находит пакетик — маленький, герметичный, как для образцов. Внутри фотография. Лицо того самого существа, что наклонялось над тобой. На обороте — те же слова, тем же почерком, но без цифры: «ты следующий».

Следователь, который взял эту фотографию, через два дня лежит в собственной квартире. Горло вскрыто чем-то тупым и острым одновременно. На стене — «–2». Ни следа взлома. Ни следа чужого. Только запах ладана, которого в доме никогда не было.

Дело ведут месяц. Жертвы подбираются без системы — мужчина, женщина, следователь, потом девушка. Её находят в её же постели, в чужой простыне. Во влагалище — ещё одна фотография, уже трёх тел. Они лежат вместе, как любовники на старом дагерротипе. На обороте — три цифры и одна буква. Буква — твоя.

Убийцу не находят. Дело закрывают под шум дождя и равнодушие прокуратуры.

Новенький парнишка, совсем молодой, с бледным лицом и дрожащими пальцами, достаёт папку из архива. Его никто не просил. Просто ему приснилось то же лицо. Он собирает улики — крошки, волокна, время смерти, алиби, которые никого не спасли. И вдруг замечает: у всех жертв в телефонах — серия видео. Однотипных. Люди идут по тёмному зданию, фонарик гаснет не от разряда батареи — воздух становится густым, как патока. Человек чувствует тяжесть на плечах и быстро уходит, не оборачиваясь. На всех видео — одна и та же деталь: перед тем как фонарик гаснет, в углу кадра мелькает сломанная игрушка.

Парень засиживается в участке допоздна. Возвращается домой — и видит на столе игрушку. Он её не покупал. Она тёмная, уродливая, сшитая из чего-то, что напоминает старую кожу. Голова держится на нитке. Один глаз выше другого. Она порвана в нескольких местах — будто её жевали.

Вместо того чтобы выбросить, он зашивает её. Криво, неумело, но нежно — почти как мёртвого котёнка. Кладёт рядом с подушкой.

Ночью существо приходит.

Оно не набрасывается. Оно дёргает одеяло — резко, судорожно, издавая звуки, похожие на треск старого пластика и всхлипы. Парень не может двинуться от страха, но видит: монстр смотрит не на него. На стол. Где раньше лежала игрушка.

Существо похоже на неё. Точь-в-точь. Та же поза сломанной куклы, та же рваная голова. Только живое. И жалкое.

Парень медленно, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, сползает с кровати. Берёт игрушку. Прижимает к груди — холодную, пропахшую пылью и чем-то сладким, как ладан. Монстр опускается на колени. Кладёт голову ему на плечо. Весит почти ничего — как мёртвый младенец.

Парень берёт иголку с ниткой. Пальцы трясутся. Он смотрит на рваную плоть существа и говорит тихо, почти шёпотом:

— Я не уверен, что плоть зашить будет так же просто.

Иголка замирает в воздухе. Существо поднимает голову. В его глазах — не злоба. Холодная, долгая, почти романтичная благодарность, от которой хочется плакать.

Потому что оно ждало не охотника. Оно ждало того, кто попробует зашить то, что нельзя зашить.