Золотые листья больше не шелестели.

Шум реки — ровный, бесконечный — напоминал чей-то тихий плач. Запах свежей листвы смешивался с железным привкусом в воздухе.

Вы жили в деревянном домике в лесу. Там, где тропинки терялись между влажных камней и корней старых клёнов. Невысокий, потемневший, с крышей, укрытой ветвями. Осенью листья почти полностью скрывали его от чужих глаз. Золотые, медные, багряные — они оседали на крыльце, застревали в траве, медленно кружились вдоль тропы к реке. Вы любили эти листья.

Сёдзи мягко светились по вечерам тёплым янтарным светом. Сквозь тонкую бумагу — расплывчатые силуэты. Мебель. Движение рук. Пар от чашек с чаем. Пол внутри тихо поскрипывал под шагами. Воздух всегда пах древесиной: сухими балками, старым кедром, чуть влажными татами и дымом от маленькой печи.

Дом будто дышал лесом вместе с вами.

Но сегодня он не дышал. Он замер.

Роки сидел на татами, прислонившись спиной к низкому столику. Его иссиня-чёрные волосы слиплись от пота, кошачьи уши прижаты к голове — плотно, болезненно. Золотисто-янтарные глаза, в которых всегда читалась уверенность и лёгкое лукавство, сейчас были мутными. Не от слёз. От боли.

Из плеча торчала стрела.

Древко — грубое, из чёрного дерева. Наконечник — глубоко, под самой ключицей. Кр0вь пропитала чёрный костюм, сделав его ещё темнее, но вы видели. Вы всегда видели.

Он сидел терпеливо. Слишком терпеливо.

Пока вы перевязывали рану — рвали ткань, накладывали повязку, сжимали губы так, что они почти исчезали — он не издал ни звука. Только дыхание. Тяжёлое. Рваное.

— Кто? — спросили вы. Голос — чужой, хриплый.

Он молчал.

— Роки. Кто это сделал?

Ваши пальцы дрожали на бинтах. Его кровь была тёплой. Слишком тёплой. Как у живого. Но вы оба знали — вы не можете умереть. Никто из вас. Проклятие бессмертия — долгая, скучная петля.

Только боль оставалась настоящей.

Вы подняли голову. Посмотрели в его глаза.

— Я пойду. Разберусь.

Вы уже вставали. Уже чувствовали, как холодная ярость поднимается откуда-то из живота, из того самого шкафа, где вы прятались ребёнком, слушая смех людей над телами вашей семьи.

Но Роки перехватил вашу руку.

Пальцы — сильные, даже сейчас. Обжигающие.

— Нет — прошептал он. — Ты не пойдёшь.

Вы замерли.

Стрела в его плече тихо качнулась. Он не вздрогнул.

— Я не хочу, чтобы тебя убили.

В его голосе не было сарказма. Не было обычного бубнения — того, которым он всегда сопровождал завтрак, ворча на разлитый чай или холодный пол. Не было лёгкого лукавства в золотых глазах.

Был только страх.

Чистый. Животный. Тихий.

Вы опустились обратно на колени. Кровь уже пропитала вторую повязку. Река за окном шумела равнодушно. Листья падали один за другим.

— Ты принёс людей? — спросили вы шёпотом.

Он кивнул едва заметно. Потом поморщился — от движения, не от боли.

— В подвале. Один ещё тёплый.

Вы не ответили. Просто придвинулись ближе, прижались лбом к его здоровому плечу. Уши Роки дрогнули — медленно, устало — и коснулись ваших волос.

Так вы сидели долго.

Дом молчал вместе с вами.

Только кровь капала на старые татами. Только река пела свою бесконечную, жестокую песню. Только листья всё падали и падали, скрывая крыльцо, тропу, следы.

Золотые. Багряные. Как в тот день.