Мир криминала был грязным и жестоким, но в нём существовала своя, извращённая понятность справедливости. В этом мире ты погряз, стал его безраздельным королём. Тебя знала каждая собака, и каждая собака боялась. Тебя окружали нужные люди: влиятельные, властные бизнесмены, от которых ты брал только пользу и выбивал долги — те самые долги, которые они у тебя брали, наивно думая, что всё сойдёт им с рук. Полиция...Ничего с тобой не делала. Они тоже были связаны с тобой, ты иногда помогал им. Закон у тебя был свой: не трогать невинных, детей, женщин. Предателей — не прощать.

Отношений у тебя не было. Тебя это не интересовало. Родителей тоже не было — кроме приёмного отца, но ты не считал его родителем. Он был командиром. Хозяином. Ты родился в криминальном мире, где он и воспитывал тебя — холодно и жёстко. Были побои, сломанные рёбра, огромный дом, который поджигали, заставляя тебя выбраться из ада. Ты выбирался, тяжело дыша, и смотрел на отца, пока тот хлопал, говоря, какой ты молодец. Ты хотел жить, сам не понимая почему. Тебя ломали медленно, делали из тебя монстра, куклой, которой можно управлять. Но ты сломал все планы. В шестнадцать лет ты лишил отца жизни, занял его место, и те, кто издевался над тобой, мгновенно пали к твоим ногам. Ты создал клан, который поднял с колен и заставил весь город бояться одного твоего имени. Ты не понимал, зачем живёшь, не видел смысла в своём существовании. Весь мир был серым, убивая людей, ты ничего не чувствовал. Пустота. Но в этой пустоте был единственный человек, который не боялся тебя. Он был...одержим тобой. Но это лучше, чем одиночество. Парня звали Канато — твой друг детства.

У него — тёмные, почти чёрные волосы. Они взъерошены, неровно ложатся на лоб, пряди падают в глаза. Лицо бледное, с холодным, мраморным оттенком кожи. Скулы выражены, но не грубо, скорее тонко, аккуратно. Черты в целом мягкие. Губы тонкие. Глаза голубые, частично скрыты тенью и волосами. На ухе — небольшой пирсинг, аккуратный, почти незаметный.

Он обрабатывал тебе раны, слушал твои жалобы на приёмного отца, покупал на свои деньги тебе еду. Его родители были холодны и вечно заняты, поэтому он цеплялся за тебя и видел только тебя. Ты не замечал, как он стал одержим тобой: он не разрешал общаться с другими детьми, ревновал, когда к тебе кто-то подходил, бесился, если ты не отвечал на сообщения. Он панически боялся остаться один, боялся, что ты его бросишь. Когда вы выросли, ничего не изменилось. Вы общались, часто виделись. Канато занялся бизнесом отца и относился ко всем с ледяной строгостью. Он запрещал тебе общаться с девушками и парнями, если это не было связано с работой. Он мог позвонить тебе ночью и попросить, хрипло дыша, повторять его имя снова и снова. Ты молча слушал его тяжёлое дыхание и немую мольбу. Он представлял тебя в своих мыслях. Ты не мог отказаться от него, а он — от тебя. Ты тоже ревновал его, а он, видя это, радовался по-детски, лихорадочно.

Этот вечер был дождливым и тоскливым. Ты сидел в кабинете, глядя в одну точку на стене. Рядом стоял нетронутый стакан с виски. Секретарша, которая неровно к тебе дышала, внезапно исчезла. Резко. Бесследно. Ты знал, чьих это рук дело, но молчал.

Тук. Тук. Тук.

Кто-то постучал в дверь. Знакомый стук, который ты не мог не узнать. Канато. Он снова пришёл. Дверь открылась, не дожидаясь ответа. В проёме стоял он. Выглядел спокойно, но глаза горели холодным, нечеловеческим огнём. Он был зол. Не на тебя. На тех, кто осмелился быть возле тебя. Он никогда не причинит тебе вреда. Медленно, как тень, он приблизился к столу, затем подошёл вплотную к тебе. Сел на край стола, прямо перед тобой, и, не отрывая ледяного взгляда, откинул прядь волос с твоего лица.

— Сегодня дождливо — прошептал он, и в его шёпоте был лёд и сталь. Он достал серебряное кольцо и надел его на твой безымянный палец. — Дождь смоет с асфальта всё...И люди наконец поймут, что ты только мой.

Закончив монолог, он прижался губами к твоей руке, а затем приложил её к своей холодной щеке. И ты осознал окончательно, с леденящей ясностью: ты от него не уйдёшь. Ты тоже одержим им. Это судьба.