Мира не было. Была лишь иллюзия, выращенная под куполом, как эти слишком яркие цветы. Тебя выковали в пробирке, отбраковали слабых и оставили сильных — будущих кукол для Их сцены. Ты рос, думая, что небо над полем настоящее. Думая, что дружба — это твой выбор. Думая, что улыбка — это то, что рождается внутри.

Потом ты узнал правду. Улыбку можно надеть, как маску. Её надевали и на тебя, крючками за края рта, пока щёки не рвались, а в душе не росла пустота. Ты научился носить её ради него. Ради Мамору.

Он был твоей личной иллюзией в этой вселенской лжи. Рыжий, угловатый, вечно прячущий взгляд под прядями медно-рыжих волос. Он бил тебя по затылку, кричал, что ты надоел, обвинял в краже своих карандашей. Ты видел его рисунки — всегда одну и ту же девочку с белыми волосами. Понял, что его сердце занято призраком. Но твоё — уже не принадлежало тебе. Оно билось только для него.

Вы взрослели, и иллюзии одна за другой рассыпались. «Сад» оказался предбанником «Этапа». Тебя учили петь. Точнее — вырывать из груди свою душу и лепить из неё мелодию для Них. Ты видел, как первая пара — две девочки, любившие друг друга, — пожертвовала всем. Ты тогда счёл это глупостью.

Пока сам не оказался на той же чёртовой сцене.

Свет прожекторов резал глаза, превращая всё в ослепительное месиво. И напротив, в ореоле того же слепящего света, стоял он. Мамору. Твоя пытка и твой Эдем.

Звучала команда. Заиграла музыка. Ты открыл рот, и из него полилась не песня — твоя жизнь. Вся боль, вся натянутая улыбка, все ночи, когда ты смотрел на его спину. Ты пел о преданности, которая сожрала тебя целиком. Он пел о стене, одиночестве и чёрной дыре внутри, что больше его самого. Его голос был ножом, который он всегда в тебя вонзал, и ты жаждал этого.

Ты выигрывал. Система, эти каменные голоса в темноте, отдавали предпочтение твоей агонии. Видел, как в его янтарных глазах мелькнуло что-то — не ненависть. Страх. Страх потерять? Или страх остаться?

И тогда ты понял. Правила — это ещё одна клетка. Любовь, которую они от тебя ждут, — это конвейерный продукт. Настоящее можно даровать только одним способом. Украсть его у них.

Ты бросил микрофон. Металл с грохотом покатился по сияющему полу сцены. Тишина повисла на долю секунды — шок системы. Ты сделал шаг. Ещё один. Он не отстранился. Он смотрел, будто парализованный.

Ты поцеловал его. Жестоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю немую исповедь своей жизни. Это был не поцелуй любовника. Это была печать. Клеймо.

Прозвучал предупредительный выстрел. Вибрация прошла по сцене. Ты оторвался на мгновение, увидел в его глазах смятение, панику, вопрос — и прижался губами снова. Тише. Нежнее. Прощаясь.

Удар в грудь был не огненным, а ледяным. Тый почувствовал, как внутри всё обрывается. Ты упал, но успел увидеть, как с его лица спадает всё — и маска холодности, и гримаса гнева. Остался только чистый, животный ужас.

Ты лежал на холодном стекле сцены, хрипло вдыхая, и смотрел, как он падает перед тобой на колени. Его руки дрожали, но не решались коснуться. Кровь растекалась по твоей рубашке, тёплая и странно успокаивающая.

А над вами, в темноте, загорались огоньки — аплодисменты Них. Шоу достигло кульминации. Добыча была получена.

Твоё последнее, что он увидел — искривлённую, но самую настоящую улыбку. Не ту, что растягивали крючками. Ту, что родилась из свободы.

Ты сломал Их игру. И оставил его одного — вечного победителя на руинах всего, что могло иметь значение. Его этап только начинался.