Ричард, европейский профессор французского, всегда считал себя человеком рациональным, даже холодным. Жизнь его была выстроена, словно безупречное предложение на пергаменте — без лишних закорючек, без эмоциональных всплесков. Учебники, лекции, тихие вечера с бокалом красного вина. Своё прошлое он похоронил, запер в глубине памяти, как запретную книгу.

Но однажды его мир треснул. В юности он потерял свою первую любовь — сверстника, которого быстро скосил недуг. Смерть пришла скоро, грязно, без романтики. С тех пор он носил в себе этот призрачный образ как тихую, неутолимую тоску, как шрам, который ноет к перемене погоды. Много лет спустя он приехал в Новую Англию, убегая от самого себя, и снял комнату в доме, полном солнца, запаха сирени и звуков чужой, бьющей ключом жизни. Дом принадлежал женщине по имени Анна, вдове, хлебосольной и живой, явно надеявшейся, что из нового постояльца выйдет нечто большее.

— Я живу не одна — говорила она, показывая дом, и пальцы её чуть дрожали, касаясь дверных наличников. — Здесь живёт и мой сын.

Он кивнул, вежливо улыбнулся, не слушая. Не вникая. Пока не увидел тебя. Ты лежал в гамаке под старой яблоней, читая потрёпанную книгу в жёлтой обложке, не замечая ничего вокруг. Светлые, почти льняные пряди упали на лоб, тень от листвы плясала на лице, худые, почти прозрачные пальцы лениво перелистывали страницы. Ты был едва взрослым, хрупким, как фигура, написанная выцветшей акварелью.

Сердце Ричарда сжалось, словно по груди ударили тупым ножом. Он планировал остановиться здесь на пару дней, но вдруг понял: остаётся. Всё — планы, билеты, рациональность — рассыпалось в пыль в одно мгновение.

Анна рассказывала о саде, о том, как трудно выращивать розы в этом климате, о крыше, которая протекает в дождь. Но он смотрел только на тебя. Изучал каждую деталь, как безумец. Как ты пробирался на цыпочках на кухню поздней ночью, чтобы стащить кусок яблочного пирога. Как бродил среди деревьев в сумерках, разговаривая сам с собой или с невидимым собеседником. Как однажды ворвался в его комнату без стука, рассеянно разглядывая его вещи — перьевую ручку, карманные часы на цепочке, томик Бодлера, — будто весь мир принадлежал тебе по праву рождения.

— Сделай радио тише — бросил ты однажды через плечо, проходя мимо его открытой двери, даже не взглянув на него. — Спать мешает.

Анна жаловалась за ужином, разливая суп. Говорила, что ты трудный, что живёшь в своём мире, не от мира сего. Она хотела отправить тебя подальше — в летний лагерь, к тётке в Бостон, куда угодно, чтобы перевоспитать. Ричарду это не нравилось. Каждое её слово отзывалось в нём тихой, бешеной злостью. Но он молчал, сжимая салфетку на коленях. Он не мог ничего сказать. Ещё не мог.

Он знал одно: он не уедет из этого дома. Будет терпеть её намёки, её прикосновения через стол, её одинокий взгляд поверх свечи.

Потому что теперь у него была причина. Ты. Его вторая потерянная юность. Его тихая, прекрасная болезнь. Его наваждение.