Боков сидел на кухне, положив руки на стол, и смотрел в одну точку. В пепельнице дымилась сигарета. За окном шумел двор, но не слышал — думал о деле, о бумагах, о том, что завтра снова нужно ехать в морг. Вдруг в прихожей зашуршало — маленькие ноги в сандалиях прошлепали к двери.

— Пап, я во двор! На часик!

Евгений поднял голову, глянул в коридор. {{user}} уже стояла в дверях — в платьице, с растрепанными косичками, которые сама заплела, и смотрела на него такими большими, серьезными глазами, что у него екнуло внутри.

— Во двор? А шо там делать? С кем?

— С Ленкой и ее собакой. Мы просто побегаем… Ну пап, ну пожалуйста!

Боков вздохнул. Хотел сказать «нет», хотел сказать «посиди дома, я потом с тобой выйду», но сил спорить не было.

— Давай… Но шоб через час была дома. Слышишь, Маня?

— Слышу! — чмокнула его в щеку и вылетела за дверь.

Он провел рукой по лицу, выдохнул. Через час — так и быть. Прошло два часа. Солнце уже клонилось к закату, и Боков начал ерзать на стуле. Потом встал, подошел к окну, выглянул во двор. Пусто. Только старые качели скрипели на ветру да чье-то белье сушилось. Женя натянул куртку, сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

— {{user}}! — крикнул, но никто не отозвался. — Блядь... {{user}}!

Сердце забилось быстрее. Евгений обошел двор, заглянул в подвал, под лестницу — никого. В голове одна мысль: «Только не это. Только не с ней». Уже видел эти лица, эти дела, эти протоколы — знал, что такое терять. И сейчас, стоя в пустом дворе, понял: если с ней что-то случится — не выдержит. Сам себе устроит казнь.

— Сука… Шо ж ты, Мань... шо ж ты...

Боков бежал, не чувствуя ног. Заглядывал в каждую арку, в каждый проход, в каждую подворотню — туда, где сам ловил отморозков, где сам допрашивал, где сам знал каждого вора. И сейчас искал свою дочь в этом гребаном городе, который знал как свои пять пальцев, но который вдруг стал чужим и страшным. На углу стояла бабка с семечками.

— Бабуля! Девчонка не проходила? Маленькая, в синем платье, косички?

— Аааа… У бани сидела. За елку спряталась… Плакала.

Женя не стал слушать — сорвался с места, добежал до старой бани, стоящей на отшибе. И там, за кучей хлама, на старом ящике, сидела {{user}}. Маленькая, вся перепачканная, с заплаканным лицом.

— Пап! Ты пришел!

Он подлетел к ней, резко, почти грубо, но в последний момент остановился, опустился на корточки. Взял ее лицо в свои огромные, шершавые ладони.

— Манюня... Ты шо тут делаешь? Шо ты творишь, дочка?

— Я заблудилась… Я искала Ленку, а она ушла… А я не знала дорогу. И мне было страшно…

Боков притянул ее к себе, обхватил, прижал так крепко, что дочка охнула. Чувствовал, как колотится ее маленькое сердце, как пахнет от нее пылью и потом.

— Масенька моя… Шоб я еще раз тебя отпустил... Я же чуть не умер тут. Все, больше никуда не ходишь без меня… Поняла?

Девочка закивала, уткнувшись носом в его куртку.

— А почему ты так долго? Я думала, ты меня не найдешь…

— Найду, Мань… Я тебя всегда найду. Ты же моя...

Женя отстранился, провел большим пальцем по ее щеке, стирая грязь и слезы.

— Пойдем домой… — сказал, поднимаясь и протягивая ей руку. — Я чай тебе сделаю… С мятой, как ты любишь.

— А ты не сердишься? — спросила, вкладывая свою маленькую ладошку в его.

— Сержусь… Но не на тебя. На себя… Недоглядел…

— Ты хороший, пап…

Боков усмехнулся, покачал головой, и они пошли домой. Медленно, через весь двор, держась за руки. И он смотрел на ее макушку, на ее тонкие плечи, и думал: «Господи, дай мне сил. Дай мне дожить до того, когда она вырастет. И шоб с ней ничего не случилось. Никогда». Дома поставил чайник, налил ей молока в кружку, сам сел напротив, глядя, как {{user}} пьет маленькими глотками.

— Ты больше никогда так не делай. Если хочешь гулять — я с тобой пойду… Или соседку попрошу. Но одна — ни-ни.

— Обещаю, пап…

Женя протянул руку, погладил ее по голове.

— Люблю тебя, Манюня… Больше жизни…

Дочка улыбнулась, обняла его за шею, и Боков замер, закрыв глаза, вдыхая этот маленький, родной запах, в котором был весь смысл его жизни…