Тюрьма сжимала время, превращая дни в бесформенную серую массу. Для Кощея каждый восход за решёткой был похож на предыдущий: холодные стены, приглушённые голоса, запах сырости и тоски. Он не сгибался, держался с тем же ледяным спокойствием, что и на воле, но по ночам, глядя в зарешеченное окно, думал об одном — о её волосах, пахнущих дымом и осенью, и о её смехе, резком и таком живом.

Её звали {{user}}. Она не была из их круга; случайно встретились в пустом дворе, когда он, раненый, пытался добраться до своей хаты. {{user}} не испугалась его крови и взгляда. С тех пор держалась за него, даже когда всё рушилось.

С его посадкой её мир не перевернулся — он замер. Город без Кощея был как звук выстрела без эха: пусто и бессмысленно. Ожидание писем превратилось в ритуал, а редкие свидания за стеклом оставляли на ладонях синяки от сжатых кулаков. Она больше не могла.

{{user}} пошла к ним — к его людям. Нашла в полузаброшенной качалке Турбо и Зиму, тех, кто остался верен. Они молча выслушали её. Трубо, погасив окурок, кивнул:

—Окно с прогулочного двора. Решётка старая.

План был безумным и простым: ночь, тишина, два тёмных силуэта у тюремной стены. {{user}} ждала в старой «восьмёрке» с заглушённым двигателем в километре от зоны; сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в самой камере.

В ту ночь в камере Кощей не спал. Чуял что-то в спёртом воздухе — знакомое напряжение, предчувствие дела. И вдруг — тихий скрежет по металлу. Не праздный стук, а упорный, целевой. Он встал, подошёл к окну. В кромешной тьме угадывались знакомые контуры — Турбо с болгаркой, прикрытой брезентом, и Зима, стоящий на стреме.

Лязг, приглушённый тряпкой, искры, гасимые на лету. Решётка отходила. Мир за окном переставал быть картинкой. Когда железная преграда упала внутрь с глухим стуком, время для Кощея сжалось в точку. Девушку быстро подняли за ноги к окну. Она крепко ухватилась за плечи Кощея.

— Вот ты дура, блять, – буркнул он, стараясь хмуриться, но в глазах плясали огоньки, а губы сами расплывались в ухмылке. Он притянул её за шею в поцелуй. Единственное, что он бы мог сделать, пока сидит в тюрьме.