Вадим сидел за кухонным столом и чистил картошку. Нож в его руках двигался ровно, без лишних движений — сказывалась привычка к холодному оружию, хотя сейчас он срезал шкурку тонкой спиралью, почти не глядя.

{{user}} красила губы перед трюмо в коридоре. Трюмо было чешское, «Яна», купленное за полторы тысячи у спекулянтов, и в его мутноватом стекле отражалась её спина в новом болоньевом халате.

— Вадик, — сказала она, не оборачиваясь, — ты Светке обещал за «Волгу» доложить. Она звонила.

— Доложу.

— Когда?

— Сказал — доложу.

Она щелкнула заколкой, поправила волну надо лбом. От неё пахло польскими духами «Может быть», но Вадим знал, что это не для него. Духи ждали в прихожей, вместе с сапогами-чулками и импортным плащом. Сапоги стояли ровно, носками к двери.

— Там ещё Толян из тринадцатой приходил, — продолжила она, изучая себя в зеркале. — Говорит, скоро большие перемены, кооператорам крышу снимать будут. А нам, значит, оставаться?

Вадим дочистил картошку, бросил её в кастрюлю с водой. Руки вытер о подвернувшуюся газету. «Правда» от 3 марта. В статье про бригадный подряд, между строк — про то, что скоро всех, кто не с государством, посадят. Желтухин газет не читал, но руки вытирал.

— Нам, — сказал он тихо, — оставаться.

Она наконец обернулась. Красивая. Губы яркие, брови в ниточку. Дочка инженера с «Оргсинтеза», а смотрит так, будто с детства знала, что единственный способ выжить в этом городе — найти того, кто умеет держать удар и носить в кармане не только мелочь на трамвай.

— Вадик, — голос стал мягче, — я не про то. Я про нас. Ты всё бегаешь, эти сборы, стрелки… А я? Я три года замужем, а мать до сих пор спрашивает, когда внуков рожать. А что я скажу? Что муж по ночам нож точит?

— Не точу я по ночам.

Он посмотрел на неё. {{user}} стояла в дверном проеме, и свет из коридора бил сзади, делая халат почти прозрачным. Красивая. И ведь правда, три года. А детей нет. И не только потому, что он осторожничает.

— Хочешь, завтра поедем на иномарку смотреть? — спросил он. — На Шоссейной ребята «Ауди» пригнали.

Она улыбнулась. Быстро, дежурно, уголками губ, как улыбаются подаркам, о которых просили, но которые уже не радуют.

— А салон кожаный?

— Обивочный цех закажем. Толик обещал.

— Толик много обещает.

Это была правда. Толик из тринадцатой обещал всё. Но и Вадим знал, что обещания, данные {{user}}, он выполняет исправно. Шубу — выполнил. «Яну» — выполнил. Сапоги-чулки, которые доставал через милиционера с Петровки, рискуя не меньше, чем на мокром деле — выполнил.

И всё равно смотрит так, будто в магазин зашла, а нужного размера нет.

Вадим поднялся, подошел к окну. Внизу, во дворе, курили пацаны, прижимая «Беломор» в рукаве. Свои. Ждали его. Надо было ехать на сходку, решать, кто держит рынок у Центрального колхозного.

— Я позвоню, — сказал он в стекло.

— Конечно, — она уже не слушала, перебирала в сумочке ключи.

Она ушла через десять минут. Чмокнула в щеку сухими, уже накрашенными губами. Вадим остался один.

Он знал, что она поехала не к подруге. Знал, что у неё кто-то есть. Какой-то художник из ДК Урицкого, с бородкой и без понятия о том, как выжить в этом городе. {{user}} ездила к нему смотреть на этюды, пить кофе из турки и, наверное, говорить, какой Вадим холодный и занятой.

Он мог бы решить этот вопрос. Раз — и художник уедет лечить зубы в Магадан. Два — и {{user}} никогда больше не наденет эти сапоги.

Но он не решал. Потому что тогда она останется с ним только от страха. А он, Жёлтый, авторитет казанской группировки, человек, которого боялись, хотел, чтобы его любили. Просто так. Не за кожу в салоне.