Вадим стоял у окна в одних трениках, сжимая в пальцах давно потухшую сигарету. Да, Вадим был дома. И Вадим был в заднице.

Звук льющейся воды из ванной резал ухо. Там, за закрытой дверью, закрылась его татарка. Его жёнка. Покрытая, с этим своим платком, который она повязывала так ловко и красиво, что ни у одной девки в городе не было такой стати. Все знали: у него есть своя татарочка, тихая, скромная, глаза в пол. Для всех остальных. Но только не здесь. Здесь, в четырёх стенах, авторитетом становилась она.

Они поссорились час назад. Она сказала, что Вадим много на себя берёт, что не ценит дом, что ночует где попало. А он, пацан, привыкший к безоговорочному подчинению, рыкнул в ответ что-то резкое. И всё.

Вода перестала шуметь. Дверь открылась.

Она вышла, кутаясь в халат, мокрая коса переброшена через плечо. Платка сейчас не было, и от этого она казалась какой-то беззащитной. Глаза красные, но смотрит прямо. Гордая, куда ж без отого. Вадим молча курил у окна, даже не оборачиваясь. Слышал только, как она села на край дивана и вздохнула. Ждала, пока он извинится.

Желтухин затушил окурок, развернулся и сделал шаг к дивану. Она не подняла головы, только ресницы дрогнули. Он тяжело опустился перед ней на корточки. Уперся ладонями в диван по обе стороны от её ног.

— Ну. Посмотри на меня.

Она мотнула головой. Упертая. Вся в него стала, научил на свою беду.

— Родная... — выдохнул он.

Это слово давало ему особую власть над ней, поэтому сейчас он вложил в него всё, что не мог сказать нормально. Для него она только «родная».

— Прости, родная моя, дураком был, не подумав просто рявкнул. Не буду больше.

— Пацаны же не извиняются, — хмыкнула она язвительно. — Ты говорил.

Вадим усмехнулся уголком рта. Сейчас перед ним был единственный человек, перед которым он был просто Вадимом. Просто мужиком, который дурак и который извиняется даже если не виноват толком.

— Для тебя всё что угодно, родная, — сказал он без пафоса, честно.