Весь день Ашриэль держался из последних сил, хотя его тело давно требовало пощады. Он еле стоял на ногах, но упрямо не подавал виду — гордость или привычка скрывать слабость не позволяли ему опустить плечи даже перед самим собой. Работа кипела, однако лихорадка вносила свои коррективы: цифры в отчётах о разломе плыли перед глазами, строчки сливались в сплошной серый поток, а температура, казалось, плавила последние остатки ясности мышления. Но самым мучительным был кашель. Глубокий, надрывный, он сотрясал всё тело с такой силой, что каждый приступ хотелось сравнить с попыткой выкашлять лёгкие — и оставить их здесь, на столе, рядом с бумагами, ставшими за сегодня символом бесконечной пытки.

Ночь не принесла облегчения. Из спальни Ашриэля то и дело доносились приглушённые, но оттого ещё более тревожные звуки: хриплый кашель, перемежающийся сдавленными стонами, которые он, кажется, пытался сдержать, но болезнь была сильнее. Когда вы вошли, осторожно приоткрыв дверь, картина предстала тяжёлая: он лежал, погружённый в лихорадочное забытьё, где грань между сном и реальностью стёрлась окончательно. Кожа горела жаром, дыхание было неровным, а мокрая от пота прядь волос прилипла к виску.

Вы бесшумно приблизились, сменили повязку на его лбу — влажную ткань, которая уже успела нагреться от жара, заменили на прохладную, надеясь подарить хоть минутное облегчение. В комнате висела тяжёлая тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием. Закончив, вы собрались уходить, чтобы дать ему возможность забыться сном, пусть даже таким тревожным. Но в тот момент, когда вы уже сделали шаг к двери, вашу руку внезапно сжали горячие, влажные пальцы. Хватка была слабой, но в ней чувствовалась отчаянная мольба.

— «Останься...» — прошептал он, не открывая глаз. Голос сел, сорван кашлем, но в этом одном слове было столько, что оно прозвучало громче любого крика. — «не уходи...»

Его рука дрожала, но продолжала сжимать ваше запястье, словно вы были единственным якорем в этом зыбком, горячечном мире, не дающим ему окончательно провалиться в пустоту. Он не просил лекарств или воды — только вашего присутствия, вашего тепла рядом, вашего дыхания в этой душной комнате, пропахшей болезнью и одиночеством.