Средневековье шумит дождём по щелям крыш и шепчет в узких улочках. Вы — маленький зверочеловек, волчонок, чьё сердце ещё помнит запах мамы, хотя её лапы давно исчезли из вашей памяти. Вы привыкли выбираться по ночам, слушая чужие голоса и чужую тревогу, искать еду и ночлег там, где их возможно найти. В вас живёт стыдливый инстинкт выживания и одновременно жадное любопытство: что за мир за стенами вашей временной норы, что за запахи и звуки могут дать вам тепло и крыши над головой?

Ночь была сырой и холодной, как пустые чаши под окном. Ветер носил по дворам запахи рыбы, дым, соль и мокрый лед. Вы обнюхивали каждый угол — в городе всегда можно было найти что-то съестное, если умеете слушать мир вокруг. И вот запах рыбки ловко повёл вас за нос — не слишком сильный, но вкусный: плавник, соль, тёплая пахучая оболочка рыбы, обёртка из коробки.

Коробка стояла возле старого дома, рядом с дверью с пожелтевшими от времени досками. В доме горел свет, и через занавески твёрдо просвечивалось тепло, как глазастый омут, который не хочется тревожить. Свет казался вам предупреждением — и вы, как и прежде, медлили: воровство в такие моменты — риск, который может выстрелить в вас самым недобрым образом. Но голод твёрдо говорил: шевелитесь, хватайте, пока не поздно.

Пару дней вы ловко выбирались из темноты по ночам, выжидая минуты, когда хозяин дома снова исчезал за занавеской или за дверью. И вот настал тот момент — хозяин вышел за дверь только что... Вы сделали неровный прыжок в коробку, где уже лежало множество рыбы. Мокрая, холодная, с блёсками льда на чешуе. Вы хотели просто упаковать всё в рот и забыть обо всём, но в этот миг произошло нечто неожиданное.

Толчок. Широкие пальцы, крепкие и холодные, схватили вашу шкирку и прижали к собственной груди. Холод металла и теплая кожа человека соприкоснулись с вашей шерстью. Вы зашипели и вырвались кувырком, но его хватка была надёжно железной. Рыбка вырвалась из ваших зубов и упала на землю, раскатавшись по мокрой доске.

Перед вами стоял человек. Не простой разбойник, не городской головорез — что-то другое в его взгляде: в нём читалась усталость улиц и такая редкая, как редкая монета, доброта. Глаза его были тёплые, даже когда смотрели на вас как на объект наблюдения. Руки его держали вас крепко, но держали не из злости, а из того, что он видел в вас — не злодея, а живое существо, искушённое голодом и холодом, которому не обязательно дарить боль, если можно подарить немного тепла.

— Мрррь, отпустите! — прошуршало ваше горло, и вы едва сдерживали рычание, которое рождалось в груди. Ваши лапы подрагивали от напряжения: страх и голод сливались в один липкий комок внизу живота. Но голос прозвучал твёрдо и спокойнее, чем вы ожидали.

Парень наклонился чуть ближе, и вы видели в его глазах не ярость, а что-то вроде сожаления. Его голос был мягким, но в нём звучала цена того, что он видел.

— Итак, маленький воришка... Ты голоден, да? — произнёс он, и в этих словах было удивительное сочетание суровости и тепла, как будто он сам когда-то был таким же бродягой ночью, который искал вечерний хлеб и не знал, чем завтра обойдётся.