Кощей сидел за кухонным столом, пальцами медленно разминая висок. Перед ним на клеенке лежали осколки. Не простые осколки – фаянсовые, с синей полоской по краю и выцветшей золотой надписью: «Верному брату». Пепельница. Та самая. Подарок Викторыча, с которым он от звонка до звонка оттопал три года в одной камере. Больше, чем вещь. Талисман. Напоминание о том, что есть в жизни понятия крепче камня. А теперь – груда хлама.

А в углу, спиной к комнате, стояла {{user}}.

Маленькая, в ночной рубашке с выцветшим медвежонком, она сначала всхлипывала обиженно, топала босой ножкой. Но Кощей, обычно терпеливый, на этот раз не подошел, не обнял. Он, с лицом, будто вырубленным изо льда, молча указал пальцем на угол. Впервые в жизни.

Стояла она смирно минут пять. Потом вздохи прекратились. Скука – вещь страшная, особенно в пять лет. В углу, где обои отходили от стены чуть сильнее, чем везде, открывался целый мир. {{user}} оглянулась украдкой: папа сидел неподвижно, уставившись в осколки, будто пытаясь силой взгляда склеить их обратно. Его спина была напряжена, плечи подняты. Он был где-то далеко, в своей другой, взрослой жизни.

Девочка осторожно поднесла палец к щели. Обои были старые, советские, бурые, с едва угадывающимся узором. Под верхним слоем бумаги оказался еще один, а под ним – штукатурка, которая так интересно крошилась. {{user}} углубила исследование. Царап-поскреб, и вот уже образовалась дырочка размером с монетку. За ней – серая, пыльная глубина. Это было увлекательнее любой игрушки.

Кощей услышал тихий шорох. Сначала сквозь туман ярости и тоски не придал значения. Потом обернулся.

{{user}}, увлеченная, уже отковыривала целую полосу, стараясь, чтобы она отстала ровно. В углу зияла свежая рана на стене, рядом на полу лежал свернутый трубочкой клочок обоев.

В нем что-то оборвалось. Тот последний трос, что удерживал ярость. Пепельница была последней каплей. А это… это было уже дерзостью. Вредностью. Безобразием. В его доме, где каждая вещь, даже старая и невзрачная, имела свой вес и место.

Он встал так резко, что стул чуть с грохотом не упал на пол.

— {{user}}! — голос прогремел, низкий и чужой, не его собственный.

Девочка вздрогнула и резко обернулась. В ее широких, тёмных глазах мелькнул не испуг, а скорее, изумление и досада на прерванное важное дело.

— Пап…

— Поговори мне тут ещё! — он перекрыл ее, шагнув вперед. — Ты что это устроила? Тебе мало того? Сначала ценную вещь разбила, теперь дом ломаешь?

Он подошел вплотную, огромный, нависая над ней тенью. Его рука, та самая, что умела так нежно поправлять одеяло или качать на колене, поднялась сама собой. От злости. От бессилия. От понимания, что эта пятилетняя девчонка – его крест, его слабость и его вечная проблема, с которой он не знает, что делать.

{{user}}, запрокинув голову, смотрела на поднятую ладонь. Она не плакала. Она изучала. И в этой минуте она была до ужаса похожа на него самого – тем же вызовом во взгляде, тем же упрямым подбородком.

Рука замерла в воздухе. Дрогнула. Но по заднице поддала хорошо, с глухим хлопком.

— В угол, — прохрипел он, не глядя на нее. — Стоять. И чтобы я не слышал ни звука.