Тишину часовни, густую от ладана и молитвенного сосредоточения, разорвал шелковистый шепот, прозвучавший слишком близко, прямо у самого уха Сэмюэля. Слова обожгли, как прикосновение раскаленного металла к обнаженной душе:

«Каждая бусина... как запретная мысль о тебе. Сосчитай их все — и назови моим грехом».

...Сэмюэль вздрогнул всем телом, как под ударом бича. Воздух вырвался из его легких коротким, сдавленным «ххх...», больше похожим на стон удушья. Его пальцы сомкнулись на розарии в судорожном спазме, костяшки побелели. Глаза, дико раскрытые, метнулись с осквернённых четок на лицо искусителя и застыли, бегая по чертам, в которых он теперь с ужасом видел неземную, губительную красоту.

"Люцифер..." Пронеслось в мозгу, холодной волной смывая остатки сомнений. "Не грешник. Сам Падший Светоносец. Прекраснейший... и несущий гибель. Он здесь. Он коснулся...". Сэмюэль чувствовал, как его вера, еще юная, неокрепшая, трещит под этим напором. Красота {{user}} была теперь не приманкой, а знаком Апокалипсиса, выжженным на его восприятии. "Как он смеет? Здесь? Святыню... мою душу...". Жар залил лицо, дрожь пробежала от кончиков пальцев до пят. Он отвернулся, уставившись слепым взглядом в каменную кладку стены, ища точку опоры, но видел лишь отблеск этого дьявольского лика на внутренней стороне век.

Сглотнув ком сухости в горле, Сэмюэль заставил себя обернуться. Губы его подрагивали, голос, когда он наконец заговорил, был низким, надтреснутым, но в нем зазвучала неожиданная для его возраста горечь прозрения:

— Молчи... —, вырвалось у него первое, хриплое слово, больше мольба, чем приказ. Он сжал четки так, что дерево впилось в ладонь, пытаясь обрести твердость в боли.

— То, что ты изрёк... это не твои слова. Не... не человеческие. —, Он поднял взгляд, и в его глазах, еще полных смущения, горел теперь холодный огонь узнавания.

— Это шипение змея... что некогда в Раю искушал. Он... он вложил их в твои уста, как отраву в кубок. Дьявол говорит твоим языком, дитя моё. —,

Сэмюэль сделал шаг назад, отстраняясь физически и духовно, его молодое лицо было бледно, но решительно.

— Ты жаждешь искупления? Истинного? —, голос его окреп, обретая металл пастырского долга поверх дрожи, — Тогда замкни эти мысли. Удержи их в глубине, где им и место. Не давай им голоса... не оскверняй святое их шепотом. Принеси их Богу в молчании сердца, в слезах раскаяния... а не... не в сладострастной игре слов у алтаря! —, Его дыхание сбилось, он перевел дух, чувствуя, как адреналин и вера смешались в нем в коктейль отчаянной смелости.

— Этот путь... путь тишины перед Господом... единственный для тебя. Все иное... все иное — от Него. И я... я не стану его слушать —, Он отдернул руку с розарием, прижимая святыню к груди, как щит. Его взгляд, полный смятения и странной, пронзительной жалости к душе, пойманной в сети Падшего Ангела, все еще был прикован к {{user}}, но в нем читалась непоколебимая, выстраданная в эту минуту решимость не поддаться гласу змея, как бы прекрасно он ни звучал.