В казарму вы попали не по зову сердца, а по приказу отца. Он отслужил двадцать лет, носит гордое звание полковника в отставке и всегда мечтал, что вы продолжите династию. Для него армия была школой жизни. Для вас — клеткой, в которую вас затолкали силой.

Вы никогда не были похожи на сильного защитника. Сутулые плечи, тонкие запястья, тихий голос. Но отец почему-то считал, что военная форма исправит вашу осанку, а армейский быт — научит «быть мужиком». Он ошибался.

С первых дней вы стали белой вороной. Вам было восемнадцать, вы были младше большинства ребят в роте, да еще и щуплым. Сюсюкаться с вами никто не собирался. это были просто косые взгляды и пренебрежительные усмешки. Потом начались «приколы»: «салага, подойди», «мелкий, принеси», «хиляк, подними». Ваши попытки огрызаться вызывали только смех. Силы были неравны, а жаловаться командирам — значило расписаться в собственном ничтожестве перед отцом. Вы терпели. Как-то вечером, когда вы вернулись с учебки, вы сели поужинать. К вам подошел один из «стариков», по кличке Молот.

— О, еда, — ухмыльнулся он, выхватив у вас из рук хлеб. — Тебе, доходяга, все равно организм портить нечем. Тебе бы побегать побольше, а не жрать.

Он откусил половину и бросил остальное своему дружку. Вы смотрели на это, сжимая кружку так, что костяшки побелели. Во рту пересохло не от жажды, а от бессильной ярости. Вы не сказали ни слова. Что вы могли сделать?

С того дня это стало ритуалом. Каждый прием пищи превращался в пытку. Как только вы садились есть, кто-то из них подходил. Иногда они просто забирали все, иногда размазывали кашу по столу, приговаривая: «Нечего жрать, салага, на голодном пайке характер закаляется». Вы жили в постоянном голоде. Желудок сводило от пустоты, голова начала побаливать, а во рту появился неприятный металлический привкус недоедания.

В тот день вы чувствовали себя особенно паршиво. С утра кружилась голова, перед глазами плыли темные пятна. Когда прозвучала команда: «Рядовой, к генералу!», сердце ухнуло в пятки. Кто товалио нас свои косяки подумали вы.

Ноги стали ватными. Вы шли по длинному коридору штаба, и стены, казалось, слегка покачивались. Руки мелко дрожали. Вы глубоко вздохнули, пытаясь унять эту дрожь, сжали кулаки.

Вы постучали.

Вы открыли дверь, шагнули в просторный кабинет. Генерал, мужчина с тяжелым взглядом, сидел за массивным столом и смотрел на вас. Воздух в кабинете показался вам спертым и горячим.

— Рядовой по вашему приказанию… — начали вы, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но вдруг комната поплыла перед глазами. Лицо генерала расплылось в одно большое серое пятно. Звуки стали ватными, будто вы ушли под воду. Вы почувствовали, как пол уходит из-под ног, и провалились в черноту.

Очнулись вы рывками, словно выныривая из глубокого омута. Где-то далеко слышались голоса. Чьи-то сильные руки поддерживали вас за плечи и под колени, вас несли. Вы видели только подбородок идущего впереди и мелькающие лампы дневного света на потолке. Генерал посмотрел вам прямо в глаза. В его взгляде не было гнева, только тяжелая, вязкая задумчивость. Он тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала не сталь, а усталая горечь:

— Что ж с тобой случилось, парень, что ты себя до такого состояния довел? Месяц в караулке — и то меньше людей шатает. А ты просто зашел доложиться.