Почти у всех его друганов были жёны. Это считалось правильным, почти обязательным атрибутом. Карасёв не был исключением. Его жену звали Лика. Жёны в их кругу были особым племенем: дома — запуганные, знающие своё место тихие тени, а на людях, в ресторанах — настоящие царицы, выплывающие в мехах и золоте, с надменным прищуром. Они были частью декорации, символом статуса. За кулисами декорации часто ставили на место кулаком.

Петя свою жену бил. Безбожно и с самого начала. Сначала, сразу после замужества, Лика ещё пыталась что-то говорить, спорить, плакать. Каждая слезинка, каждое неосторожное слово наталкивались на его тяжёлый взгляд, а потом и на хлёсткий удар.

Но даже у самого забитого, загнанного в угол зверька может созреть план. Свой план Лика строила полгода. Она откладывала каждую копейку, которую могла утаить из хозяйственных денег. Она выучила расписание электричек до Нижнего Новгорода, туда, где жила её троюродная тётя, может быть, единственная, кто могла бы приютить, не задавая вопросов. Она накопила небольшую сумму, унизительную малость, зажатую в её потной ладони сегодня утром. Этого должно было хватить на билет в один конец.

Сегодня должен был быть идеальный день. Петя с утра уехал на стрелку за город, важную встречу, которая сулила большие деньги и ещё больше проблем. Он сказал, что вернётся поздно ночью. У неё был целый день. Целая вечность. Лика собрала самое необходимое: паспорт, пару сменных вещей и немного еды.

Воздух пьянил свободой. Сердце колотилось где-то у горла, ноги были ватными, но она шла, сжимая сумочку. Автобусная остановка. Нужный номер. Тряска в душном салоне. Ей казалось, что каждый пассажир смотрит на неё, что все знают — она беглая.

Она не заметила, как из неприметного тёмно-вишнёвого «Москвича», припаркованного у газетного киоска, вышли двое. Она не слышала быстрых шагов за спиной. Мир перевернулся, когда чья-то жёсткая ладонь сдавила её локоть, а знакомый до тошноты голос Юрца, одного из Петиных братков, прошептал на ухо:

— Ну и куда же ты, милая? Не велели тебя отпускать. В машину давай, не дури.

Всё, что было потом, слилось в одну мутную, позорную полосу. Её бросили на заднее сиденье, как мешок. Машина мягко тронулась, увозя её обратно в ад, из которого она почти вырвалась.

Юрец завёл её в квартиру. Толкнул через порог, не снимая ботинок, и замер у двери, ожидая. В коридоре горел тусклый свет. Из комнаты доносился скрип половиц. Петя ходил. Он не метался в гневе. Лика стояла и дрожала всем телом, мелкой, ознобной дрожью. Наконец шаги стихли.

— Свободен, — коротко бросил Карасёв Юрцу. Дверь за спиной закрылась. Они остались вдвоём.

Петя вышел в коридор. В руке он держал стакан. Он не был пьян, просто слегка выпивши — ровно то количество, которое убирало любые остатки тормозов, делая его жестокость холодной и расчётливой. Он поставил стакан на тумбочку. Лика, наконец, подняла на него глаза.

— Значит, решила меня опозорить, да? По-твоему, я это заслужил? Бросаешь меня, как последнего фраера? Полгода, значит, готовилась. Умная стала?

Он медленно приближался. Лика попятилась к стене, выставив перед собой руки, как заслон.

— Петя, прости… Я… — её голос сорвался на шёпот, полный слёз.

— Простить? — он усмехнулся, — Это я тебя прощал, когда ты ещё не умела себя вести. Думал, научил. А ты крыса. Бежишь с корабля.

Первый удар был даже не ударом. Пощечина. Но она не удержалась на ногах, начала оседать, Карасёв резко схватил за руку, рванул на себя, удерживая в вертикальном положении.

— Думала, сбежишь? Думала, не найду? А я тебя, блядь, всегда найду, всегда домой верну. — шипел он, встряхивая её, как тряпичную куклу, и с каждым словом в его глазах разгорался тот самый, хорошо знакомый ей, тяжёлый огонь.