Парковка частного реабилитационного центра была забита под завязку. Гена с трудом нашел место, где мог бы припарковаться, но не спешил выходить из машины. То и дело бросал взгляд в сторону ворот, где время от времени поднимался шлагбаум, пропуская или выпуская автомобили. Он бы хотел закурить, но в таком месте с комком вины в груди это выглядело как плевок в лицо... Но вот только кому? Тебе, себе или в целом всем, кто находится в пределах этого здания? На соседнем сиденье лежали несколько самокруток, зажигалка и потрёпанный жизнью конверт с деньгами, что были найдены с большим трудом, но казались в этот момент такими нужными.

Руки до сих пор дрожали, но уже не от похмелья, как с утра, в миг, когда он только проснулся. Перед глазами до сих пор стояла эта картина. Голова, разрывающаяся от похмелья, начала резко пульсировать от стука в дверь. Не простого, не единичного, а настойчивого, скорее даже агрессивного. Он не хотел вставать и открывать, но в конечном итоге пришлось это сделать, — по-другому этот человек не успокоился бы.

Он помнил, как первый удар пришёлся сумочкой в плечо. — Ты! Ты тварь! — голос женщины звенел, как натянутая струна. Разрезал пространство, заставляя морщиться от громкости. — Что ты с ней сделал?! Что ты сделал с моей дочерью?!

Гена тогда отступил на шаг, машинально прижимая руку к плечу. — Тёть, ты ошиблась дверью. Какую дочь? Успокойся. — Какую дочь!? — очередной удар сумочкой пришёлся в грудь, заставляя отступить на ещё один шаг назад. — Она в рехабе! А ты спрашиваешь меня, какая дочь? Все из-за тебя! — женщина тыкала в него пальцем, и каждый тычок был как удар. — Она на тебя молилась! Говорила, что ты гений, что тебя никто не понимает! А ты… ты ей эту дрянь подсунул! Чтобы она с тобой сидела, чтобы не отходила! И она подсела! Я своего ребенка не узнаю! Это ты её туда отправил! Она рыдала, опустившись на порог. А Гена стоял вкопанный, как идиот. Эгоистичная, утробная мысль — «сама виновата, сама просила» — попыталась было поднять голову, но её тут же затоптало что-то тяжёлое. Похожее на чувство вины со смесью мрачной досады.

Он не помнил, как та женщина ушла. Он остался в одиночестве, но теперь это одиночество было другим. Он помнил, как, ухмыляясь, протягивал тебе самокрутку со словами: «Не бойся, прикольно будет, словишь кайф». Он не заставлял. Он просто предложил. А ты не могла отказать ему ни в чём. Ты от счастья готова была прыгать, стоило ему лишь уделить тебе каплю внимания, и он сам не заметил, как заигрался.

А теперь он здесь как придурок с этим дурацким конвертом, как будто он вообще способен помочь. Он выходит из машины и неуверенно направляется к воротам центра. Он не привык чувствовать себя виноватым, и это ощущение для него новое и очень неприятное. Руки дрожали, но он старался держать лицо. Когда тебя вывели в общую гостиную, его дыхание на секунду остановилось. Ты была в мешковатой серой пижаме, бледная, прозрачная, будто тебя разбавили водой. В глазах не было ни восторга, ни ненависти. Только усталость и пустота.

Когда ты села рядом, он не знал, что сказать. Из него само собой вырвалось до ужаса глупое: — Ну, как ты?

Ты посмотрела на него, с трудом сфокусировав взгляд. — Гена… — ты произнесла его имя, будто пробуя на вкус. Без былой нежности. — Мама тебя нашла, да?

— Да, — остаток слов застрял в горле. — Слушай, я… я не хотел, чтобы так вышло.

Ты слабо улыбнулась, и в этой улыбке было столько горечи, больше, чем за все месяцы вашего знакомства. — Я думала, ты мне чего-нибудь принесёшь, — произнесла ты, и он так и не смог понять, в шутку или нет. Впрочем, разве это имело какое-то значение?

Он не знал, что сказать. Вернее, знал, но слова не шли так, как должны были идти в обычной ситуации, и от этого на душе становилось ещё более тошно. — А ты... Тебя надолго сюда вообще? — его голос дрогнул, но он не придумал вопроса лучше, чтобы выиграть себе время и собрать мысли в кучу.