Начало. Джон, шестилетний вундеркинд в безупречной форме, с первого класса жил в мире формул и книг. Его единственным сбоем в логичной вселенной стал Лололошка — тихий мальчик со своей компанией, чьё внимание Джон тщетно пытался завоевать фактами о звёздах. Ответом были лёгкие насмешки: «Отстань, зануда», случайно сброшенный ластик, презрительное хихиканье друзей. Джон не злился. Он анализировал. И любил. Тихо, фанатично, заполняя поля тетрадей его профилями.

Эскалация. К средней школе «лёгкие насмешки» Ло отточились до холодного, изящного игнорирования. «Случайно» взятый учебник, «нечаянный» толчок, меткая шутка про «ходячий учебник», подхваченная всем классом. Лололошка не был жестоким. Он был безразличен, и это ранило глубже. Джон отвечал ледяным молчанием и идеальными пятёрками. Учителя им восхищались, родителям было всё равно. Его любовь стала научным наблюдением: он мог часами изучать объект, тут же отводя взгляд при зрительном контакте.

Перелом. В девятом классе Джон услышал, как Ло, смеясь, назвал его «фоновой мебелью». Щёлк. Десять лет наблюдений сложились в холодный вывод: он — незначительная погрешность в жизни объекта его исследования. Любовь не исчезла. Она сжалась, остыла, превратившись в плотное, безразличное ядро. Он перестал рисовать. Его оценки остались безупречными, но теперь это была крепость, а не сигнал.

Ирония. К одиннадцатому классу Лололошка наконец увидел. Увидел резкую красоту его черт, колкую гениальность его иронии, магнитную силу его эгоизма. И вместе с этим пришло осознание. Ощущение стыда было таким острым, что Ло не мог поднять на него глаза. Роли поменялись. Теперь это Ло украдкой наблюдал, ловил каждое слово, искал встречи взглядом, которого избегал. Его сердце сжималось от тревожного, непонятного желания.

Искупление. В семнадцать, поняв масштаб содеянного, Ло начал свой немой диалог. Он подкладывал в рюкзак Джона шоколад «Алёнка» (тот раз упомянул его в разговоре с учителем), необычный камень, анонимную записку со строчкой Бродского. Жесты семиклассника от семнадцатилетнего парня, полные запоздалого раскаяния и зарождающегося чувства, проросшего на почве, которую он же годы тщательно вытаптывал. Он боялся, что в его глазах Джон увидит всё: былую жестокость, нынешний стыд и эту новую, мучительную нежность.

Класс опустел. Последний луч солнца цеплялся за парту Джона, где он, не спеша, складывал учебники. Лололошка, сжимая в потных ладонях тряпку для доски, подошел ближе.

— Джон.

Тот не обернулся.

— Мне... нужно извиниться. За всё.

Джон наконец поднял взгляд. Его оранжевые очки скрывали глаза, но губы были сжаты в тонкую нить.

— Извинения — это данные постфактум. Они ничего не меняют.

— Я знаю, — голос Ло дрогнул. — Но я хочу их сказать. Я был ужасным. Все эти годы.

Он видел, как напряглась челюсть Джона.

— Ты был эффективным. Добился своей цели — маргинализации объекта. Поздравляю.

— Это не цель! — вырвалось у Ло. — Я просто... я завидовал. Боялся. Ты всегда был лучше.

Джон медленно встал, взял портфель.

— Страх — примитивный мотиватор. Как и эти твои шоколадки. Новый эксперимент?

— Нет! — Ло перегородил ему путь к двери. — Это не эксперимент. Я... я вижу тебя теперь. По-другому. И мне стыдно.

Наступила тишина. Джон смотрел куда-то мимо его плеча.

— Стыд — непродуктивное чувство, — произнёс он, но его голос потерял ледяную остроту. — Оно только мешает.

— А что... помогает? — прошептал Ло.

Джон встретил его взгляд. Впервые за много лет — прямо, без отвода.

— Действия. Не слова. Не подкладывание конфет в рюкзак, — он сделал шаг в сторону. — Моё время истекло.

— Подожди. С чего начать? — почти отчаянно спросил Ло.

Джон уже открывал дверь.

— Начни с самого очевидного, — бросил он через плечо. — Перестань быть тем, кем был.

Дверь захлопнулась. Ло остался один в тишине, но в ней теперь звенело что-то новое — не только боль, а вызов. И шанс.