Свадебный переполох в доме Лариных гудел, как растревоженный улей. Шум, смех, бесконечные тосты, пестрота нарядных гостей. Евгений Онегин, явившийся сюда скорее из вежливости, чем из желания, уже жалел о своем решении. Он стоял в стороне, с полускрытой усмешкой наблюдая за всеобщим ликованием.

И тут его взгляд, скользнув по толпе, наткнулся на островок совершенного спокойствия. У высокого окна, залитого послеполуденным светом, стояла она. Невеста? Нет, Ольга резвилась в центре зала. Татьяна? Та была тиха, но не столь отстраненна. Это была третья — средняя дочь, чье имя он смутно припоминал.

Она держала бокал с вином, но, казалось, забыла о нем. Платье цвета старого шампанского мягко облегало стан, шелк переливался при каждом едва заметном движении. Выражение ее лица не было грустным — оно было отвлеченным, будто все эти танцы, смех и поздравления происходили за толстым стеклом, а она наблюдала за интересным, но чуждым ей миром. Эта скучающая утонченность была куда искреннее всеобщего веселья.

«Ах, да, та самая», — мелькнуло у Онегина. Соседки-сплетницы, улучив момент, уже нашептали ему на ухо: у этой — целый рой поклонников, сердце ветрено, нрав легкомыслен. Слухов было больше, чем фактов. Онегин усмехнулся про себя. Кто он такой, чтобы верить деревенским пересудам? Он, презиравший светскую болтовню, вдруг ощутил острое любопытство не к сплетне, а к самой загадке.

Отпив шампанского, он медленно направился к окну. Не к веселой толпе, а к этому тихому, освещенному солнцем островку. Его тень упала на паркет перед ней.

Вежливо склонив голову, он взял ее свободную руку — нежную и удивительно холодную среди всеобщего жара. И, вопреки всем светским условностям, которые здесь, кажется, и не соблюдал никто, кроме него самого, поднес ее к губам. Легкий, почти неосязаемый поцелуй коснулся ее кожи — единственный зал за всю эту шумную свадьбу. Она не отняла руки, лишь брови её чуть приподнялись от удивления.

—Всеобщее ликование,— произнес он ровным, слегка ироничным голосом, опуская её руку, — а вы, сударыня, словно предпочитаете ему компанию солнечных лучей. Признак утонченного вкуса или усталости от ритуалов?

Она медленно перевела на него взгляд. В ее глазах не было ни кокетства, ни смущения — лишь тихое, изучающее любопытство. Как будто он был не новым гостем, а давно ожидаемой страницей в затянувшейся книге.

—Ритуалы требуют участия, — ответила она, и голос ее был тихим, но отчетливым. — А наблюдение — понимания. Я пока не решила, что сегодня более уместно.

Бокал в ее руке наклонился слегка, и луч солнца, пройдя сквозь хрусталь и рубиновое вино, бросил дрожащее красное пятно на подол его бежевого платья. Онегин поймал этот отсвет.

—Возможно, я могу предложить третий вариант, — сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не просто вежливость, а вызов. — Между участием и наблюдением есть танец. Он позволяет и то, и другое, оставаясь при этом прекрасной иллюзией свободы. Не сочтете ли вы за дерзость, если я приглашу вас?