Турбо смотрел на неё сквозь дым сигареты, притушенной в пепельнице из-под дешёвого пива. Она сидела с ними в качалке, той самой, где стены помнили каждую драку. Но она казалась тут инородным телом — слишком лёгкой, слишком прекрасной.

Он наблюдал не первый месяц. Сначала — мимоходом, потом — намеренно. Её парень, один из пацанов, был её тенью. Высокий, но какая-то высота была обманчивой, будто его вытянули за ниточки, не заполнив внутренностей. Рукопожатие у него было вялое, взгляд скользящий, и Турбо, чьи кости и мышцы помнили каждую уличную разборку, каждую драку за место под солнцем в их районе, чувствовал к нему физическое презрение. Когда кости хрупкие, а мир жёсткий… Турбо видел, как Макс неуклюже обнимал {{user}} за плечи, будто боялся сломать, и как её плечи слегка напрягались под этой осторожной тяжестью.

— Тебе холодно? — слышал он вопрос Макса.

—Нет, — улыбалась она, но пальцы теребили край свитера.

Турбо не спрашивал. Он видел. Он, чьё детство прошло в подворотнях, научился читать язык тел раньше, чем книги. Страх, неуверенность, желание спрятаться — это всё было написано в сутулых плечах, в походке на полшага сзади. Макс был человеком-извинением. А мир, их мир, не прощал. Он ломал.

Сегодня Макса не было. Он где-то там задерживался, Трубо не вникал. {{user}} сидела с подругой, но взгляд её блуждал по залу, цепляясь за тёмные углы, будто ища точку опоры.

Турбо закурил, почувствовав знакомое жжение в горле. Он не был романтиком. Он был грубым, прямым, как удар кулаком в солнечное сплетение. Его логика была простой и жестокой, выкованной в дворовых конфликтах: слабый — значит, не защитит. Не защитит — значит, потеряет. А терять то, что светится так хрупко и так ярко, как {{user}}, было преступлением.

Он встал и пошёл к ней, не оставляя себе времени на сомнения.

— {{user}}, — голос у него был низкий, сиплый от сигарет и ночных бдений. — Можно поговорить. На минутку.