Темнота верхнего яруса была густой, как бархат, и холодной. Фёдор сидел в одиночестве, отгороженный от позолоты и блеска партера бездной воздуха. Сцена внизу казалась маленькой, освещённой шкатулкой, откуда лились звуки. Он не видел лиц, только размытые фигуры, и это ему нравилось. Музыка долетала сюда чистой, освобождённой от суеты, одной лишь душой.

И вот она запела. Сопрано, тонкое и высокое, как стеклянная нить, взмыло под самый купол, прямо к нему. Оно звенело одиночеством, которое он так хорошо знал. Фёдор закрыл глаза, позволив этому голосу заполнить всё внутри.

Шаги на винтовой лестнице были почти неслышны под музыкой. Тень легла на барьер ложи, а затем рядом, в соседнем кресле, возникло движение.

— Ах, до чего же прекрасный голосок, не правда ли? — прозвучал рядом тихий, бархатный голос, а позже показалась белоснежная макушка с длинными волосами, заплетенными в длинную косу.

Незнакомец — Николай Гоголь — улыбнулся и внимательно осмотрел Федора.