Декабрь в Казани был серым и тихим, пока мужчины со всего пятого квартала не вышли во двор с ломами, шлангами и упрямым желанием сделать детям праздник. За два дня хоккейная коробка превратилась в зеркало – ровное, звонкое, ослепительное под редким солнцем. Запах морозного воздуха смешивался с запахом ледяной пыли. Это было чудо, выстраданное и общее.

И именно общее оно перестало быть к концу первой недели.

— Мы тут шайбу гоняем! Тебе место у борта! — кричал Валера, он же Турбо, неформальный лидер пацанов. Его команда — не просто дворовые мальчишки, а сбившаяся в стаю гордость улицы. Они носили треники «Адидас» под штанами, их клюшки были не игрушечными, а настоящими, со свинцом на пяточке для тяжести удара. Их взгляд был уже не детским — оценивающим, жёстким. Они были группировщиками. Пока что дворовыми, но для девочек, для малышей, для всех, кто не с ними — это уже была сила.

Девочки во главе с Леной, старшеклассницей с двумя толстыми косами, не сдавались. Они принесли фигурные коньки, учились делать «фонарики» и смеялись так звонко, что это выводило пацанов из себя.

— Вы тут танцульки свои устраиваете, лёд портите! — рычал Марат. Марат был самый говорливый и, наверное, самый стремительный на льду.

Спор разрешили взрослые, мимоходом, уставшие после работы. «Да разделитесь пополам и не шумите!» — бросил кто-то из окон. Разделили. Не по правилам, а по напряжению — невидимая, но ощутимая трещина прошла ровно посередине коробки. Слева — девичье царство смеха и падений. Справа — мужской мир стука шайбы, скрежета коньков и хриплых выкриков.

Наступило хрупкое перемирие. Но дело было в шайбе. Её запустили с такой силой, что она, звякнув о борт у девичьей половины, отскочила прямо к их воротам — старой брошенной сумке. Марат, не задумываясь, рванул за ней. Он видел только чёрный резиновый диск. Он мчался, низко пригнувшись, коньки резали лёд с сухим свистом.

— Марат! — крикнул кто-то.

Он поднял голову на секунду. Прямо перед ним, спиной, каталась девчонка. {{user}}, младшая сестра Лены. Она пыталась крутиться, раскинув руки, словно птенец.

Остановиться было нельзя. Можно было только попытаться увернуться. Но не получилось.

Столкновение было страшным, глухим. Не хруст, а именно глухой, тяжёлый удар о твердь. Он врезался в неё, сбив с ног своим весом и скоростью.

На секунду во дворе повисла абсолютная тишина.

Потом {{user}} вскрикнула. Не от испуга — от боли. Она лежала на льду, прижав руку к лицу, а из-под пальцев, по её рыжей дубленке, по чистому льду уже расползалось алое, яркое, невероятно живое пятно.

Марат поднялся первым. Он отряхнулся, лицо его было бледным, губы плотно сжаты. Он посмотрел на {{user}}, на кровь, и в его глазах промелькнуло не испуг, а скорее ярость на эту дуру, которая подвернулась ему под ноги, а теперь рыдала, как детсадовская. Хотя это ведь он виноват, он заехал на половину отделённую девочкам.

— Смотреть лучше надо, где свои танцульки устраиваешь! — крикнул он хмуря брови и почти подрывая её со льда, чтобы не сидела на нём, застудится ещё. Вот точно дура!