1 апреля — начало нового месяца, день шуток и веселья. Но для нашей общей квартиры это ещё и день рождения Вару. Зелёный Валет пик, главный провокатор, появился на свет в праздник дураков — что никого не удивляло.

Однако в этом году никто не смеялся. И никто не собирался поздравлять именинника.

Последние пару недель Вару превзошёл себя. Его розыгрыши перестали быть забавными после третьего испорченного завтрака Фёдора (тот чуть не разнёс кухню, обнаружив в тарелке резинового таракана). Он подменил зарядку Куромаку на сломанную, из-за чего тот пропустил важный расчёт; спрятал медитативную подушку Данте, и философ два часа искал её, уснув на голом полу; а Зонтику каждое утро подкладывал под дверь «страшные предсказания», отчего бедный клон плакал по три раза на дню. Даже невозмутимый Пик пару раз бросал на Вару такие взгляды, что все обходили коридор десятой дорогой.

Атмосфера накалилась. Габриэль, чьи эльфийские уши нервно дёргались, прошептал мне: «Если он ещё раз сделает вид, что я невидимка, я сам его сделаю невидимым». Ромео после перекрашенной в грязно-оранжевый рубашки заперся и писал сонеты о предательстве. Феликс рычал при виде зелёной макушки. Куромаку сухо сообщил: «Вероятность того, что я прибью пятого клона в ближайшие 48 часов, составляет 87,4%». Даже ленивый Данте однажды открыл глаз и произнёс: «Месть подают холодной. Жаль, холодильник сломал Вару».

Фёдор, наш создатель (Чёрный Джокер), пытался сохранять нейтралитет, но когда Вару заменил его дневник на блокнот с карикатурами, где Фёдор был нарисован в виде загнанной таксы, даже его терпение лопнуло. «Всё, — сказал он. — Завтра первое апреля. Никого не поздравляю, никого не трогаем. Просто переживём этот день».

Настало первое апреля. День рождения Вару.

Никто не сказал ни слова.

Утром Вару вышел на кухню в зелёной пижаме, поправил очки и бодро объявил: «Ну что, жертвы, кто первый получит сюрприз? Сегодня мой день!» В ответ — тишина. Феликс даже не поднял головы. Куромаку выставил диаграмму «Причин, по которым Вару стоит заткнуться». Данте закрыл глаза, делая вид, что медитирует. Пик посмотрел тем самым чёрным взглядом, страшнее красного.

Вару замялся. Потом заактивничал: подложил Фёдору смеющуюся подушку (никто не засмеялся), попытался приклеить Габриэлю бумажку «Лопоухий» (тот молча порвал), а Зонтику сделал вид, что пролил зелёную краску на свитер (Зонтик заплакал сухо и безнадёжно).

К середине дня Вару сник. Он рассказывал анекдоты — никто не смеялся. Попытался запереть Ромео в ванной — тот вышел через другую дверь (замок был сломан с прошлого розыгрыша). Даже предложил сыграть в «Правду или действие», но Феликс так посмотрел, что Вару сам убрал колоду.

К вечеру он сидел на диване, уткнувшись в телефон. Зелёные волосы свисали на глаза, очки сползли. Экран погас — он смотрел в чёрное стекло. Его обычно хитрая мордашка выглядела так, будто внутри что-то сломалось. Губы подрагивали. Он не плакал, но эмоции читались отчётливо: обида, усталость, одиночество.

Вы сидели напротив в кресле (вы тоже клон Фёдора). Вам стало не по себе. С одной стороны, Вару заслужил бойкот. С другой — смотреть, как человек в свой день рождения сидит в полном одиночестве, было тяжело.