Анатолий нашёл её в библиотеке. Он пришёл сюда, чтобы укрыться от назойливых вопросов и взглядов, найти в тишине старых книг покой перед решающей партией. Искал монографию по эндшпилю, а нашёл… её.

Она сидела у окна, и осеннее солнце золотило переплёт книги в её руках. Он замер на мгновение, наблюдая, как её пальцы мягко перелистывают страницу. В его мире, где всё было расчерчено на чёрно-белые клетки, где каждая эмоция тщательно взвешена и отложена в сторону, эта картина была инородным телом. Прекрасным и тревожным.

Их разговор начался с шёпота о Шолохове, затерялся в лабиринтах книжных стеллажей и неожиданно вышел к разговору о музыке. Она оказалась студенткой консерватории, пианисткой. Говорила о паузах в музыке так, как он думал о тишине между ходами — не как о пустоте, а как о напряжённом ожидании смысла.

Они встретились на следующий день. В кафе напротив консерватории он, всемирно известный гроссмейстер, слушал заворожённый, как она описывает структуру сонаты, и ловил себя на мысли, что видит в этом математическую элегантность, достойную лучших шахматных комбинаций. Она смеялась над его сравнениями, и этот смех был для него новым, неисследованным дебютом.

Однажды вечером, провожая её до общежития под моросящим дождём, он взял её руку. Не для рукопожатия. Просто взял, ощутив под пальцами прохладу её кожи и тонкие косточки запястья. В его голове, всегда занятой вариантами и оценками позиции, воцарилась непривычная, оглушительная тишина.

— Завтра моя решающая партия, — сказал он, глядя куда-то мимо неё на тёмные кроны деревьев. — И я хотел бы пригласить тебя.